Писатель Евгений Журавли: «На Донбассе попадаешь в настоящую, а не вымышленную реальность»

В феврале в Уфе выступил писатель из Калининграда, лауреат премии «Главкнига» за сборник рассказов о СВО «Линия соприкосновения» Евгений Журавли. С прозаиком поговорил наш корреспондент.

Журавли Евгений Вячеславович родился в 1979 году в городе Ярцево Смоленской области. Окончил педагогический факультет Калининградского госуниверситета (ныне Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта) по специальности «технология и предпринимательство» и аспирантуру БФУ по специальности «история философии». Писатель, журналист, исследователь, предприниматель, путешественник. С 2016 года волонтер Донбасса: доставляет гуманитарную помощь, с начала СВО помогает вывозить из-под обстрелов мирных жителей. Истории и события, очевидцем которых Евгений стал во время таких поездок, и легли в основу «Линии соприкосновения».

«Большинство волонтеров хотят быть в местах непосредственной опасности, спасать людей. Сердятся, что не даем быть героями»

— Чем именно занимались на Донбассе?

— Влившись в команду Юры Мезинова (Юрий Геннадьевич Мезинов — волонтер из Батайска, в прошлом профессиональный пожарный, одним из первых, еще с 2014 года, стал возить лекарства, продукты, одежду мирным жителям Донбасса. Тогда же, в 2014-м, был создан проект «Добрый ангел», который помогал наладить взаимопомощь и социализацию беженцев на территории России. В последние месяцы Юрий Мезинов возглавлял штаб Захара Прилепина в ЛНР, а недавно назначен помощником главы МЧС РФ. — «Культура»), я постарался применить свой гражданский опыт. Пытался систематизировать помощь — составлял маршруты, назначал экипажи, строил склад, внедрял учет и предварительную сборку. Конечно, ездил и сам на задачи.

Работаем без выходных, без зарплаты. Все, находящиеся в волонтерском лагере, приезжают по своей воле и находятся там столько, сколько считают нужным. Это стихийное объединение неравнодушных людей, а не официальное учреждение.

В роли руководителя лагеря, мне зачастую приходилось находить компромиссы. Например, большинство прибывающих хотят спасать людей, быть в местах непосредственной опасности, на выездах. Сердятся, что не даем быть героями. А вот заниматься рутинной работой — стройкой, ремонтом, рассортировывать приходящие товары и собирать заявки на складе, желающих крайне мало. При этом у всех разные способности, навыки, характеры. И сама ситуация вокруг — отнюдь не съемочная площадка.

Надо сказать, в 2022 году работа состояла в непосредственной помощи прямо после захода российской армии. Брошенные старики, голод, отсутствие света, воды, тепла, связи — в первую очередь надо было накормить, обогреть, стабилизировать состояние. Спустя год работа превратилась в системное обслуживание конкретных адресов и граждан, сейчас их около двух тысяч. Это что касается гуманитарной работы с мирным населением. Помощь армейским все эти годы одинакова — БПЛА, всякие технологичные штуки, расходники, техника, стройматериалы, инструменты, белье.

— Главная опасность для волонтера — БПЛА, мины, арта?

— БПЛА, конечно. В 2022-м были и прилеты, большие территории были не разминированы, но все же работа была относительно безопасной — пока не слышишь стрелковки, можно было быть спокойным. Со временем, особенно в Курске, безопасных мест не стало. Сейчас команда Юры вывозит мирных с Покровской агломерации — это очень большой риск.

— Складывается впечатление, что из России на новые территории давно и системно идет довольно большой поток гуманитарных грузов — медикаменты, продукты питания, одежда, книги...

— Поистине, народная война. Люди шлют, скидываются. Участвуют и государственные организации, активно помогает средний бизнес. Действительно, этот поток очень велик, без этой помощи армия просто не смогла бы воевать. Но мы взяли за правило никаким зам. по тылу и прочим должностным лицам, удаленным от передовой, ничего не передавать, только бойцам непосредственно в руки.

— Насколько сложно добираться из Калининграда в ДНР?

— Из Москвы ходят автобусы в Донецк, Луганск, Северодонецк, Мелитополь. Все очень просто: 3500 рублей, 15 часов езды — и соприкасаешься с непосредственной правдой, попадаешь в настоящую, а не вымышленную реальность. Возможно, впечатления совпадут с ожидаемыми, но до сих пор я встречаю людей, которые убеждают меня, что Донецк обстреливал себя сам. К сожалению, ни одного из них я не смог убедить съездить на день-два, пообщаться с жителями. До Москвы мы летим самолетом. Сейчас самолет летит над Балтикой, заходя на территорию РФ над Петербургом. Очень красиво. Таковы прелести мягкой блокады.

«Не ощущаю конфликта интересов в литературе»

Евгений Журавли увлекается историей, поэзией и публицистикой. Его проза и стихи опубликованы в журналах «Берега», «Нева», «Дружба народов», «Нижний Новгород», «Подъем», «Зов» (Венгрия). Лауреат литературного фестиваля-конкурса «Хрустальный родник» и недавно учрежденной российской национальной литературной премии (2025).

— В чем назначение литературы?

— Прям вижу, как эшелоны трудов на эту тему уходят за горизонт, а ответа все нет. Не замахнусь на предельную истину, попробую обрисовать личное мнение. В строгом смысле, у литературы нет и не может быть назначения. Ибо это самая свободная форма деятельности. Предмет деятельности — словесность. Результат — познание. Метод — игра. Да, игра, где человечество виртуально, в гипотетической форме, без болезненных экспериментов, обмысливает все интересующее и испытывает его свойства в различных, опять же, виртуальных, условиях. Поэтому, сознательно или нет, мы требуем от литературы достоверности, не приемлем фальши. Ибо желаем достоверного знания. И человечество, как из копилки, достает эти знания, когда они нужны. Нельзя сказать, что у литературы есть цель, задача. Критерием нужности, востребованности, является интерес. То, что возбуждает интерес — годно, что оставляет равнодушным — отбрасывается. Просто хаотичный поиск в темноте. Поиск чего? Поиск интересного. Всего непонятного. В любом случае результатом становится знание. Когда такое исследование достигает завершенной формулировки любого аспекта реальности, полученное знание уходит в некую рамочную отрасль — в религию или философию, психиатрию или физику, и т.д. Но литература остается. И продолжает играть, экспериментировать, интересоваться, прописывая все возможные сюжеты, осуществляя уникальную функцию — формулирование знания, невозможного к выражению строгим конечным (причинно-следственным или количественным) образом. Литература — работа с тем, что мы не поняли. Попытка познания всего. Вот.

— Ощущаете ли конфликт поколений в литературе?

—Не ощущаю. Но в двух словах можно обрисовать этот вечный якобы конфликт. Вообще, предмет литературы и есть конфликт, в широком смысле. Как писала Рэйчел Каск, «напряжение между тем, что чувствуешь и тем, что видишь». Каждый автор пишет о том, что волнует именно его, логично предположить, что во всем многообразии проблематик есть возрастные черты. Молодежи ближе темы, непосредственно касающиеся их жизни, более старшие, в силу отдаленности опыта, не в состоянии адекватно описывать их проблематику, да и с возрастом более важными становятся тяжелые, вечные вопросы. Кроме этого, каждое поколение обладает уникальным опытом, недоступным и непонятным другим. И все нормально, все прекрасно — каждый пишет о своем. Непонимание возникает лишь когда одно поколение взывает к другому без оглядки на неприменимость опыта и трансформацию языка. Но каждое поколение развивается, поднимает новые вопросы, потом обнаруживает возле себя новую юность — непонятную и дикую, спрашивает себя: «А кто сейчас взрослый?» Ужасается. И так вечно. Юность часто понимают, как глупость. Так и есть.

— В чем разница между актуальной и современной литературой?

— Современная — просто рождаемая в настоящее время. Актуальная — работающая с актуальными вопросами настоящего времени. Должна ли современная быть актуальной? Конечно, нет. Литература обозревает все вопросы — вечные, вымышленные, иллюзорные, перспективные, а не лишь актуальные. Может и вообще не поднимать никаких вопросов, не относиться ни к какому времени, а представлять собой лишь эстетику, или форму вне всякой эстетики и нарратива. В общем, литература свободна. Ничего не должна.

— Потерь и утрат не существует, так как с ними приобретается новый опыт, и это приобретение перекрывает потерю — согласны?

— В целом, верно. Учение есть опыт ошибок. Но не абсолютно. Всякое бывает. Например, деревьям опиливают ветви или ствол, втыкают острые черенки и оставляют сживаться. После этого они сильно меняются, иначе плодоносят, дышат, размножаются, иначе выглядят, а о далекой юности напоминают лишь уродливые бугры. Те же это деревья? Это мы говорим о тех, чьи метаморфозы позволили продолжать жить. С людьми сложнее. Бывают вещи, которые подрубают человека. Мисима, кажется, считал, что только об этом и стоит писать. Камю считал, что существует лишь один серьезный философский вопрос — вопрос самоубийства. Человек не всегда может оправиться. На это нужна исключительная сила.

— Знакомо ли вам состояние обнуления?

— Если подразумевается психологическое состояние, а не военный жаргон, полагаю, да. Ровно в тридцатилетие у меня такое было. Полная инфляция себя. Можно охарактеризовать и иначе — прощание с иллюзиями, крушение картины мира, основанной на желаемом обмане. Правда, в том числе о себе — просто реальное, фактическое положение дел. Не признавая правду, мы ущербно взаимодействуем с реальностью, что иногда чревато. Зато, когда тонем, мы избавляемся от всего лишнего.

— В чем сегодня разница между казаться и быть?

— Кратко — это проблема соответствия, как следствие — вопрос лжи. Если говорить об общественной функции, должности или социальной роли, то «быть» означает быть именно функцией, а не положением, без оглядки на то, чем кажешься. Если говорить о личности, то мне вообще не импонирует необходимость кем-то «быть». «Быть на своем месте», «быть каким-то» (а не «кем-то») — такие лозунги ближе. Уверен, невозможно быть кем-то помимо самого себя. Иначе самообман и издевательство над природой. Кто-то, образно говоря, вырос птичкой, кто-то дельфинчиком — после тридцати (двадцати?)-летия вряд ли мы можем что-то кардинально в себе перестроить. Мы различны. Стоит просто понять, «кто я», быть соразмерным себе в динамике. Так минимизируются энергопотери, моментально выявляются возможности и методы. Не надо стесняться настоящего себя, всему на земле есть место, наши недостатки — продолжение достоинств. Стратегия есть самоидентификация. А как это назовут другие — «быть» или «казаться», перестанет волновать.

«Русская поэзия переживает расцвет»

— Ваше отношение к поэзии?

— Знаю множество людей, имеющих отношение к культуре и даже литературе, не понимающих, что такое поэзия. Многие согласятся — предельная форма словесности, вершина литературы. Но отвечает ли это на вопрос «что это»? Я сторонник широкого понимания поэзии. Это абсолютная свобода. Свободная от самих слов, логики и языка. Самый удивительный способ познания. Компактный, сверхточный, при этом беспредельный. Царство частных истин. Не только открытие, но и творение новых аспектов реальности. Как частный случай — попытка выразить словами то, что словами выразить невозможно. О поэзии долго можно говорить, все будет неточно. Люблю, интересуюсь, преклоняюсь.

— Кого читаете с интересом?

— Я из тех, кто, садясь за прозу, напитывается поэзией. Многие коллеги поступают так же — хорошая поэзия в малом объеме содержит огромные пласты смыслов и образов, часто для погружения в свой текст нужны «свои» поэты. При написании «Линии соприкосновения» читал Долгареву и Амира Сабирова до тех пор, пока не начинал плакать. Поэтические образы наслаивались на мои воспоминания, начинали жить своей жизнью, взывали, требуя воплощения. Так появлялся мой текст. И Аня, и Амир — большие поэты, у них впереди сложная судьба. И страшно, и радостно, что пересекся в жизни с такими фигурами. Вне написания текстов фрагментарно читаю разных и всяких, всех не упомнишь. Обычно открываю страничку журналов «Воздух» или «Просодия», останавливаюсь на ком-либо, перечитываю несколько раз понравившееся. Поэзию нужно принимать дозированно, иначе может не раскрыться. Трудно назвать конкретные имена. Вот сейчас зима, снег, значит, перед сном на ночь стоит употребить капельку Алексея Сальникова, известного, вообще-то, прозаика. У него всегда снег и одиночество. Но в меру, один–два текста, иначе можно угодить в хтонь. В январе сильно ложился Кудряков. До того — праздничный Шмелев, в аскетичный ноябрь — Бурич, когда хотелось помыслить в историческом масштабе — Юра Смирнов из Кировограда. Недавно приводил в пример юным поэтам Мицкевича (Павла, а не Адама) и Артема Рагимова. Другу на день рождения подарил тех, кого ценю — Виталия Шатовкина и земляка Андрея Ренскова. Вообще, русская поэзия, на мой взгляд, переживает сейчас расцвет, бум. Противоборство лагерей — просто топливо, поэзия от этого лишь приобретет. Много имен. Много откровений и открытий.

Почитаю и советское наследие, бесспорный пример — очень разные лианозовская и ферганская школы. Кстати, сегодняшний однофамилец ферганского Шамшата — Евгений, тоже хорош, формулирует глубоко. Здесь почти нет женских имен, но справедливости ради, отмечу, регулярно читаю и поэтесс, не таких уж известных, однако называть не буду — литературная среда обидчива. Поэзии много. Она различна. Трудно выделить любимых. Назвать тех, кого готов без конца перечитывать? Это Воденников, Александр Месропян и ушедший еще в 80-х Михаил Фельдман. И еще Басё. Басё — эталон, икона.

Фотографии предоставлены Евгением Журавли