Условия определены: на Западе назвали сроки завершения конфликта на Украине

В интервью политолог Йоханнес Варвик заявляет, что видит реальный шанс на окончание украинского конфликта. Кроме того, он резко критикует курс ЕС и действия канцлера.

ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>

В своей новой книге "Сильные за мир" политолог Йоханнес Варвик критикует опасный алармизм в области безопасности в Германии и Европе.

Украина уходит на второй план: в Европе поняли, какой вопрос стоит ребром

В интервью он объясняет, почему считает дискуссию о "готовности к войне" ошибочной, почему, с его точки зрения, Россия по-прежнему представляет собой управляемый риск и почему конфликта на Украине можно было избежать. Варвик призывает вернуться к дипломатии, контролю над вооружениями и общей безопасности — и предупреждает о политических последствиях дальнейшей милитаризации дискуссии.

BZ: Господин Варвик, в вашей книге написано, что немецкая политика безопасности поддается алармизму. Что конкретно вы имеете в виду?

Варвик: Под алармизмом я имею в виду угрозу со стороны России. Конечно, Россия представляет угрозу для стабильности в Европе. Начало военной операции России на Украине было потрясением для международного порядка. Но алармизм предполагает, что Россия намерена сначала захватить Украину, затем продолжить в Прибалтике, продвинуться в Польшу и в конце концов оказаться у Бранденбургских ворот. Я считаю, что это совершенно неверный анализ. А на основе неверного анализа невозможно проводить правильную политику. Другими словами, я считаю, что Россия представляет собой контролируемую проблему в области безопасности. Сегодняшние споры о "готовности к войне" и увеличении военных расходов не решают проблем безопасности в Германии и Европе. Мы должны вернуться к разумному подходу в области безопасности.

Вы критикуете понятие "готовности к войне". Почему, с вашей точки зрения, оно так опасно?

Мы ведем себя так, будто, если мы вооружимся, станем сильными и будем располагать мощной армией, то это никому не доставит проблем. Но когда это делает другая сторона, то происходит что-то ужасное. Это неверный подход к политике безопасности. Если вооруженные силы существуют для достижения четкой политической цели, а именно для защиты собственной территории или территории альянса, то, на мой взгляд, это нормально. Но "готовность к войне" выходит далеко за рамки обороноспособности. В этом термине присутствует агрессивный подтекст.

Считаете ли вы, что за наращиванием вооружений в Германии и Европе стоит агрессивная политика силы?

Да. Мы привыкли к базовой философии в политике безопасности, что нападение — лучшая защита. Поэтому необходимо иметь мощную армию, которая внушает страх противнику и позволяет, в случае необходимости, предотвратить агрессию, нанеся первый удар. Это, среди прочего, предусмотрено концепцией операций НАТО под названием Multidomain Operations, в которой также участвует Германия. Все это — стратегические решения, принятые в последнее время в области политики безопасности, которые я критикую. Они не способствуют стабильности, а только усиливают неопределенность.

Политики оправдывают такое наращивание вооружений римской поговоркой "Si vis pacem, para bellum", что в переводе означает "Хочешь мира, готовься к войне".

Это старый спор в политике и в теории политики безопасности: какой путь лучше? "Хочешь мира, готовься к войне" или "Хочешь мира, готовься к миру". Я считаю, что нельзя так радикально противопоставлять эти два подхода. Лучший подход — укреплять инструменты, которые действительно обеспечивают мир: к ним относятся дипломатия, уравновешивание интересов, контроль над вооружениями и понимание общей безопасности. Это не устаревшая идея идеалистов, как ошибочно принято считать сегодня, а мудрая реальная политика.

С самого начала вы выступали за реальный политический подход в конфликте на Украине. По вашему мнению, его можно было избежать?

Да, этого конфликта можно было избежать. Конфликты не возникают просто так, как принято говорить, их вызывают. Россия начала боевые действия и вина лежит на ней. Однако я провожу различие между виной и ответственностью. Мы, Запад, также несем ответственность за свою недальновидную политику и провокации в отношении России. Мы сознательно и умышленно пересекли красную черту, например, пообещав на саммите НАТО в Бухаресте в 2008 году, что Украина станет членом альянса. Джо Байден, будучи президентом США, еще раз поддержал это решение. Это серьезно затронуло интересы России в области безопасности. Можно сказать, что это был спровоцированный конфликт, что, конечно, не оправдывает наступление, у России были другие варианты реагирования. Мы взяли на себя тяжелую вину, когда неправильно отнеслись к России и фактически спровоцировали боевые действия.

Кто, по вашему мнению, несет особую ответственность: американцы или европейцы?

Я считаю, что все политики Запада коллективно пошли по неверному пути. Конечно, американцы были движущей силой в этом процессе. Но европейцы не проявили ни силы, ни воли, чтобы понять, что это вопрос европейского значения, и не допустить этого конфликта. Такая позиция сохранялась до тех пор, пока в 2021 году Россия не выступила с предложениями по реорганизации европейской системы безопасности. Но и в этом случае европейцы промолчали.

В начале 2000-х годов Россия и Европа сблизились. Почему же затем произошел разрыв?

Причиной стали неправильные решения Запада, такие как отказ предоставить России равноправное место в европейской системе безопасности и односторонний акцент на НАТО. Политики делали вид, что, если все станут членами НАТО, в мире воцарится порядок, наступит вечный мир и ни у кого не будет проблем. Но для России это было проблемой, потому что она не сидела за столом переговоров на равных. Были попытки вовлечь Россию в сотрудничество через такие форматы, как Совет Россия-НАТО или Основной договор с Россией. Но России этого было недостаточно. Россия хотела равноправного участия, что было несовместимо с расширением НАТО. В то же время нельзя не признать, что внутриполитические процессы в России радикализировались. В некотором смысле обе тенденции переплелись и слились в неблагоприятную смесь. Так что ошибки были с обеих сторон, как со стороны Запада, так и со стороны России.

Как вы оцениваете шансы на дипломатическое урегулирование украинского конфликта?

После четырех лет боевых действий нужно четко сказать: хороших политических вариантов больше нет. Есть только плохие и очень плохие варианты. Лучший из плохих вариантов — это попытка реальной политической стабилизации, к которой стремится администрация Трампа, по крайней мере, с августа прошлого года, когда состоялся саммит на Аляске. Необходимы компромиссы, с которыми согласится и Россия. Однако европейцам нечего предложить взамен, кроме дежурных призывов "держаться" и попыток и дальше подталкивать Украину к продолжению боевых действий. Все больше людей на Западе и на Украине понимают, что это больше не работает. Кроме того, все стороны все больше устают от конфликта. Поэтому я считаю, что существует вероятность того, что он закончится в первой половине 2026 года дипломатическим компромиссом.

Вы действительно верите, что конфликт может закончиться уже в этом году?

Да. Я считаю, что американцы заинтересованы в его скорейшем завершении. Они придерживаются позиции, что необходимо учитывать интересы России в сфере безопасности. Они делают это не из чистого гуманизма, а потому что боятся ядерной эскалации, в которую Америка, хочет она того или нет, будет втянута. Я полагаю, что именно этим руководствуется администрация Трампа, которую можно критиковать по многим другим вопросам и которая может вызывать сильную антипатию. Однако в вопросе Украины американцы под руководством Трампа следуют правильному курсу.

А в каком направлении указывает компас европейцев?

Европейцы не поддерживают американцев или поддерживают их лишь отчасти, а в некоторых вопросах даже активно препятствуют их усилиям. Украина в настоящее время по-прежнему считает, что вслед за европейцами она сможет добиться более выгодных условий. Но я в это не верю. Условия для окончания конфликта в принципе уже определены: Украина не вступает в НАТО, Украина остается нейтральной в военном отношении и соглашается на болезненные территориальные потери. Эти три условия уже давно стоят на повестке дня.

Когда европейцы и Украина начнут двигаться в этом направлении?

Я думаю, что нормативная сила реальности возобладает. Между тем, например, многим в Европе стало ясно, что прежний курс больше невыносим с финансовой точки зрения. Предполагалось, что последний пакет помощи Украине на саммите ЕС — 90 миллиардов евро — будет финансироваться за счет российских активов. Однако это не сработало. По-моему, шансов на достижение консенсуса по поводу новых финансовых пакетов, необходимых для дальнейшей поддержки Украины, практически нет.

Как вы оцениваете роль Германии в европейской политике в отношении Украины?

Германия по-прежнему находится на стороне тех, кто не способствует решению проблемы, а следует философии, согласно которой нужно просто продержаться достаточно долго и поддерживать Украину достаточно интенсивно, чтобы Россия в конце концов сдалась. Эта философия по-прежнему преобладает в канцелярии. Я считаю, что Германия находится на неправильной стороне. Единственная активная роль, которую сыграла Германия, заключалась в попытке снова перетянуть Трампа на свою сторону. Иногда это срабатывало, иногда нет. Много политической энергии было потрачено на это, но очень мало — на политическое решение, которое имеет шансы на успех. В этом отношении политика канцелярии заслуживает оценку "два" — независимо от правительств. Так было при Шольце, и, к сожалению, ситуация не улучшилась при Мерце.

В своей книге вы говорите о том, что дискурс в Германии по вопросам безопасности сильно ограничился. Какую опасность это представляет для принятия решений?

Мы делаем вид, что политические проблемы можно решить с помощью военных. Этот подход проник в немецкий дискурс, но он совершенно неправильный. Одним из примеров может служить заявление Фридриха Мерца о том, что израильтяне выполняют за нас "грязную работу" на Ближнем Востоке. Другим примером стала его оценка нападения США на Венесуэлу и похищения главы государства Мадуро. По словам Мерца, это сложно оценить. Нет, здесь нет ничего сложного, все очень просто: это явное нарушение международного права.

Мы наблюдаем милитаризацию дискурса и изоляцию людей, которые критикуют это. Несколько лет назад я не мог себе этого представить. На мой взгляд, в последние годы немецкая политика безопасности полностью зашла в тупик. Пространство для дискуссии сильно сузилось, потому что всех, кто подвергает это критике, сразу же записывают в один лагерь, будто они дружественно настроены по отношению к России. Это же нонсенс: если кто-то хочет другой политики безопасности, это еще не значит, что он дружественно настроен к России. Что вообще значит "дружественно настроен к России"?

Вас резко критикуют и даже частично "отменяют" за анализ конфликта на Украине. Какие выводы о взаимоотношениях науки и политики вы сделали за последние годы?

К сожалению, мой опыт показывает: пока вы поддерживаете официальный курс правительства, вам разрешают участвовать в игре. Однако если вы выражаете критику, вас изгоняют из устоявшихся кругов. Говорю это исходя из собственного опыта. Почти 20 лет я был близок к правительственной политике по многим вопросам. Не потому, что я считал правительственную политику хорошей, а потому, что был убежден, что Германия должна взять на себя большую ответственность в области безопасности. Однако в вопросе Украины я отошел от позиции правительства — и поэтому был отстранен. К сожалению, сегодня в политике уже не важны взвешенные аргументы, дискуссии или споры. Напротив, люди окружают себя только теми, кто разделяет их мнение. Это не лучший способ заниматься политикой, потому что результаты ухудшаются, когда все движется лишь в одном направлении, а критика воспринимается не как стимул и вызов, а как помеха.

Йоханнес Варвик изучал политологию и право в Мюнстере и Лидсе. С 1999 по 2000 год он был научным сотрудником Немецкого совета по международным отношениям, а затем с 2000 по 2003 год работал в Университете федеральных вооруженных сил в Гамбурге. После этого он занимал должность профессора в области политологии в университетах Киля и Эрлангена-Нюрнберга. С 2013 года он работает на кафедре международных отношений и европейской политики в университете Галле-Виттенберга.