Майский хронограф: начало Третьяковке положили «финляндские контрабандисты»

Постепенно его коллекция превращалась в настоящую энциклопедию русской жизни. Именно такого результата и добивался меценат, помогая художникам обрести неповторимую русскую тональность, почти не звучавшую прежде. «Христос в пустыне» Ивана Крамского, «Грачи прилетели» Алексея Саврасова, произведения Валентина Серова, Михаила Нестерова, Николая Ге и многих других прославленных живописцев, возможно, никогда бы не пополнили сокровищницу нашего искусства без деятельного соучастия и финансовой поддержки со стороны Павла Третьякова.

Первой исторической картиной в его собрании стала «Княжна Тараканова» Константина Флавицкого. Художник обратился к легендарному сюжету екатерининского времени: молодая красавица-самозванка томится в застенках Петропавловской крепости, город охвачен наводнением, про узницу все забыли, спасения нет; она забралась на постель, подступает вода, все ближе неминуемая смерть; в глазах женщины — отблеск уже иного мира... Это вымысел, скорее всего, Тараканова умерла от чахотки и не во время наводнения, но как же полюбили эту картину в народе! Она привлекала даже тех, кто сроду не посещал выставок. Дальше — больше.


Константин Флавицкий. «Княжна Тараканова» 

Осмыслением прошлого России занялись три великих мастера: Константин Маковский, Илья Репин, Василий Суриков. Исторические полотна Константина Егоровича разлетелись по всему миру (к примеру, «Боярский свадебный пир», открывший для многих красоту русской жизни XVII века, оказался в США). Впрочем, такое преподнесение истории Третьяков находил слишком поверхностным, декоративным, зато на суриковское «Утро стрелецкой казни» не поскупился. И не прогадал, напряжение исторической драмы картина передает так, что у иного зрителя кровь в жилах стынет: тут и решительность Петра, готового через многое переступить, чтобы перестроить Россию на свой лад, и трагедия стрельцов, не просящих пощады пред лицом «нового века». Художник, по всему видать, оплакивал их судьбу.


Николай Шильдер. «Искушение»

С Репиным Павел Третьяков сотрудничал долго, но иногда коллекционеру приходилось бороться за картины мэтра с самим Александром III, который, как известно, тоже знал толк в живописи. Илья Ефимович работал быстро, порывисто, однако хаотическую гармонию своих «Запорожцев» создавал десять лет. «Запорожье меня восхищает этой свободой, этим подъемом рыцарского духа. Удалые силы русского народа отреклись от житейских благ и основали равноправное братство на защиту лучших своих принципов веры православной и личности человеческой», — так живописец объяснял свое отношение к днепровским героям. Первый вариант полотна оказался у Третьякова, окончательный — у императора, поэтому сегодня картину можно увидеть и в Москве, и в Петербурге.

Самой сенсационной и даже скандальной вещью третьяковского собрания было и остается полотно «Иван Грозный и сын его Иван». Создание жутковатого шедевра ассоциативно связывалось с кровавой полосой отечественной истории — серией терактов, убийством Александра II, ответной реакцией властей. «Мне минутами становилось страшно. Я отворачивался от этой картины, прятал ее», — рассказывал Репин.

Васнецовская Аленушка, суриковский Меншиков (опальный, больной, он не может встать во весь рост в своей низенькой сибирской избенке), разборчивая невеста Павла Федотова, которую дожидается офицер, — третьяковский список заветных русских картин можно продолжать долго. Каждая из них показывает важную черту народного характера, открывает такие глубины, в которые зритель погружается долго и самозабвенно.

К концу 1860-х Третьяков задумал создать портретную галерею выдающихся деятелей отечественной культуры: композиторов, писателей, художников — «лиц, дорогих русской нации».

Фото: РИА Новости 

Старый друг мецената Василий Перов написал тогда по его заказу несколько картин, включая настоящие шедевры (такие, например, как изображения Федора Достоевского и Александра Островского). Этому живописцу были подвластны все жанры, он смело, изобретательно отображал жизнь «отверженных», создавал потрясающие исторические композиции, по праву считался мастером психологического портрета.

Лев Толстой, человек, по известному определению, матерый, упрямый, наотрез отказывался позировать художникам. Понимавший его значение для русской литературы меценат годами вел приступ этой крепости. Уговорить графа удалось Ивану Крамскому, и сегодня замечательный портрет его кисти стал хрестоматийным.

В 1892 году Третьяков передал свою уникальную галерею русской живописи в дар Москве. Государственная дума, принимая столь щедрый подарок, назначила Павла Михайловича пожизненным попечителем галереи.

История Третьяковки в XX столетии приходится в основном на советский период, который тоже был насыщен крайне важными, порой ключевыми событиями сфере национальной культуры. Основатель галереи это время не застал. Павел Михайлович умер в декабре 1898 года.

Бывший моряк, мурманский закоперщик

40 лет назад, 24 мая 1986 года, в России впервые отмечался День славянской письменности и культуры. Эти торжества прошли не в Москве и даже не во Владимире, а на Русском севере, в Мурманске.

Национальный праздник, связанный с именами святых Кирилла и Мефодия, появился в России давно. Не однажды возрождаясь из пепла забвения, он всякий раз через какое-то время ставился на рельсы официоза, после чего содержательно мельчал, обрастал бюрократическими лозунгами и формальностями, превращаясь в дежурно-ежегодную дату.

Фото: РИА Новости

В 1825 году историк Михаил Погодин перевел и издал исследования чеха Йозефа Добровского «Кирилл и Мефодий, славянские первоучители» — первый серьезный труд об истоках славянской культуры в России. В 1835-м по указу императора Николая I в четырех университетах России появились кафедры по истории и литературе славян. Но в дальнейшем кирилло-мефодиевское наследие интересовало по большому счету только ученых.

В 1860 году епископ Смоленский Антоний (Амфитеатров) в своем обращении к обер-прокурору Святейшего синода предложил чтить память святых Кирилла и Мефодия в более подобающем для христиан духе, вызвался составить новую торжественную службу и приурочить ее совершение в храмах к 1000-летию Руси.

Впервые такая служба была совершена 11 мая 1862 года в домовой церкви Московского университета. А через год, на тысячелетие создания славянской азбуки — уже в Успенском соборе Кремля и еще в сорока храмах Москвы. Подобные торжества прошли также в Петербурге, Киеве, Харькове, Полтаве, Белгороде и Петрозаводске.

В издаваемой Иваном Аксаковым газете «День» старый новый праздник был назван «залогом будущего духовного воссоединения всех славян и звеном, связующим разрозненных братьев». Иван Сергеевич и его единомышленники надеялись на то, что празднование скоро дойдет «до сельской церкви в самом глухом захолустье» и эти ручейки дружно вольются в общеславянское море. Но, как говорят в наши дни, что-то пошло не так...

С одной стороны, пространство торжеств медленно, но верно расширялось, а с другой — никак не удавалось сделать их государственными и всенародными. Собирались было воздвигнуть во имя святителей Кирилла и Мефодия храм — не построили. Учредили в 1869 году Кирилловскую премию, «дабы поощрить молодых людей к занятиям славянством», а через десяток лет и про нее забыли. Да и сам праздник все больше напоминал ежегодную научную конференцию со скромной литургией в приходском храме Славянского общества.

Исключительными в этом плане стали мероприятия, посвященные 1000-летию кончины св. Мефодия. Они прошли 5 апреля 1885 года и вылились, по сути, в памятное чествование обоих братьев. Тогда праздник отмечался и как государственно-церковный, и как всенародный — с множеством вновь вышедших книг, публикаций в печати, служб по всей России, колокольным звоном, массовыми крестными ходами в обеих столицах, морем хоругвей, представительством всех сословий и поколений, единством стариков и гимназистов... В памяти народа еще были живы воспоминания о русских жертвах, принесенных ради освобождения болгар от османского ига.

А затем, как и прежде, после бурного прилива наступил долгий отлив. Российское образованное общество все дальше уходило от славянской тематики в революционный угар и туман декаданса. Простому же народу было и вовсе не до того. Первая мировая, в которой славяне воевали в разных армиях друг против друга, казалось, навсегда похоронила единство братских племен, ну а большевики придавили его могильной плитой. Самые оголтелые из интернационалистов планировали перевести страну с кириллицы на латиницу.

Фото: РИА Новости

Впоследствии искры панславизма спорадически вспыхивали — то в годы войны с гитлеровскими «тевтонами», то на помпезных фестивалях славянских культур внутри соцлагеря.

Пламя начало возгораться в 1985 году, на 1100-летний юбилей блаженной кончины святителя Мефодия. Сразу у нескольких писателей забрезжила идея воскресить праздник в честь солунских братьев в доступном при советской власти культурно-просветительском ключе. Главным закоперщиком выступил мурманский литератор, бывший моряк Виталий Маслов. В Москве его активно поддержал писатель Владимир Крупин.

И вот 24 мая 1986 года в заполярный Мурманск на первый Праздник славянской письменности, втиснутый в рамки популярных на Кольской земле «Дней Баренцева моря», приехали Крупин, Владимир Личутин, Юрий Кузнецов, Владимир Санги, Семен Шуртаков, Вячеслав Шапошников и другие. Приветственные телеграммы туда отправили Валентин Распутин, Василий Белов, Дмитрий Балашов. Народных шествий не проводили, и никакого крестного хода, как столетием ранее, разумеется, не было. Зато прошли уроки русского слова в школах, встречи с моряками на кораблях, посадка памятной аллеи в центре города. Встречаясь в Мурманской научной областной библиотеке с читателями, гости-литераторы на стене в холле увидели большую икону святых Кирилла и Мефодия.

Фото: Сергей Карпов/ТАСС

Праздник стал ежегодным, перемещаясь по городам: Вологда, Великий Новгород, Киев, Минск. Кроме творческих людей, почвенников, на нем уже появлялись чиновники, а с другой стороны — священнослужители. Зазвучали под сурдинку церковные песнопения.

«Первые годы празднования были более народные и как бы более триумфальные, хотя еще не достигли того размаха, какой все мы наблюдали в 1990-е, — свидетельствует Владимир Крупин. — Позже я предлагал Славе Клыкову, который со своим Международным фондом славянской письменности и культуры активно включился в это дело, отмечать праздник одновременно по всем городам и весям. Но он возражал: нельзя, мол, распылять силы».

30 января 1991 года постановлением Президиума Верховного Совета Российской Федерации Дню славянской письменности и культуры был придан статус общегосударственного, после чего наступил черед отмечать его в Первопрестольной. 24 мая 1992 года на Славянской площади в Москве был торжественно открыт памятник святым Кириллу и Мефодию работы Вячеслава Клыкова.

Постепенно установился особый «чин» празднования: утром в главном храме города — Божественная литургия в память святых солунских братьев; затем — крестный ход, официальная церемония с приветствиями главы государства и патриарха; после — открытый урок в школах, международная научная конференция, вечерние гулянья и концерты.

День славянской письменности и культуры отмечают в нашей стране теперь каждый год, хотя и с культурой, и с письменностью у нас, прямо скажем, не все в ажуре. В мире, перманентно страдающем приступами русофобии, очень трудно говорить и о «славянском единстве».

Фото: РИА Новости 

И все-таки будем надеяться, что это не навсегда, что через какое-то время на пространствах славянского мира снова вспыхнет огонь, зажженный святыми солунскими братьями.

По материалам, подготовленным для журнала «Свой» Сергеем Алдониным и Андреем Самохиным.

Иллюстрация вверху: репродукция картины Василия Худякова «Стычка с финляндскими контрабандистами».