НОВОСТИ СЕГОДНЯ
Конкуренция за контроль над полезными ископаемыми, логистикой и потоками сырья складывается в пользу Соединенных Штатов и Китая, объясняет Марк-Антуан Эйль-Маззега в интервью Le Monde. Европейцы отстают в этом геоэкономическом противостоянии, влияние которого сказывается на трансформации оборонных инструментов мировых держав.
ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>
Марк-Антуан Эйль-Маззега (Marc-Antoine Eyl-Mazzega) — глава Центра энергетики и климата Французского института международных отношений, эксперт по геополитике энергетики и сырья.
— Конкуренция за доступ к минеральным ресурсам, и в особенности к критически важным полезным ископаемым, идет непрерывно. Это конфликт менее заметный, чем на Ближнем Востоке, но он разворачивается в условиях жесткой геополитической конкуренции.
— Абсолютно верно, и эта напряженность очень важна в глобальном масштабе, потому что мы находимся на пересечении нескольких процессов. Прежде всего, это рост потребности в полезных ископаемых, необходимых для перехода на возобновляемую энергетику. На эту область приходится самый большой объем. Однако этот же сектор критически важен и для обороны, производства аккумуляторов, вооружений и для искусственного интеллекта. Короче говоря, речь идет об огромном количестве сфер, крайне важных для будущего. И именно здесь наблюдается самый значительный рост спроса. Другой процесс — это растущий разрыв между темпами горной добычи и темпом экономических и технологических преобразований.
"Аукнется всему миру": США уже не смогут выйти из Ирана. Расплата неизбежна
— Потребление полезных ископаемых набирает обороты?
— Другими словами, внедрение всех новых технологий, — а следовательно, и рост потребностей, лежащих в основе их производства, — происходит гораздо быстрее, чем развитие горнодобывающей отрасли и ее производственных циклов. Например, за три-четыре года может случиться бурный подъем в сфере электромобилей или стационарных аккумуляторов, или, скажем, возникнуть спрос на определенные виды стали для новых производств. Между тем в горной добыче цикл составляет порядка десяти-пятнадцати лет. Именно столько времени нужно, чтобы выявить месторождения, разработать проекты и, наконец, вывести полезные ископаемые на рынок.
— Обостряет ли это конкуренцию между державами за доступ к ресурсам?
— В этом секторе имеет значение геополитика. Экономическое противостояние между державами теперь разворачивается и на поле поставок минерального сырья. И в этом отношении Китай сумел занять лучшие позиции.
— Китай, опередивший нас на два десятилетия, создал основы обеспечения доступа к ресурсам — в частности, к критически важным полезным ископаемым, а также к редкоземельным элементам. Это дает возможность достичь глобального доминирования — неужели Пекин предвидел конец счастливой глобализации раньше, чем весь остальной мир?
— Во-первых, у Китая имеется стратегическое видение, основанное на долгосрочной перспективе. Это огромное преимущество перед нашими обществами, которые в большей степени живут краткосрочными целями. Инвестировать в проекты, которые начнут приносить отдачу через десять — двадцать лет, для Китая вполне приемлемо.
Во-вторых, Пекин способен разрабатывать и реализовывать политику, включающую интегрированные цепочки создания стоимости. Конкретно: инвестировать в активы, которые годами не приносят дохода или даже убыточны, потому что это ключевое звено в цепочке, которую они собираются выстроить и затем контролировать в одиночку. Начиная с контроля над ресурсами кобальта и заканчивая производством электромобилей, а затем — и совершить переворот на мировом автомобильном рынке.
В этом преимущество, когда мыслишь в категориях интегрированных цепочек создания стоимости. Это ключ. У нас же на Западе цепочки раздроблены: каждое звено должно быть прибыльным, чтобы привлекать инвестиции. А это исключает часть горнодобывающего сектора.
— Следовательно, можно разрабатывать убыточные шахты, чтобы получить будущее господство в какой-либо промышленной отрасли…
— Если на каком-то этапе некоторые металлы невыгодно добывать, это не страшно, при условии, что все остальное приносит прибыль. Реальная добавленная стоимость заключается не в горной добыче, а в способности производить инновационные и высокоэффективные продукты. И производить их в таких масштабах, чтобы вы стали сверхконкурентоспособными по сравнению с вашими конкурентами. Именно здесь вы и будете получать свои доходы и прибыль.
И последнее: в Китае решили не относиться к этому сырью как к обычному „товару“, то есть к чему-то взаимозаменяемому, чье происхождение не имеет значения. На Западе же как раз исходят из того, что это товар, а значит, поставки будут обеспечены в любом случае — рынок сам все устроит.
Именно потому, что в Китае отказались считать это сырье рядовым товаром, они и сделали контроль над цепочкой своей главной задачей — особенно над технологиями, которых на Западе еще нет. Вместо того чтобы копировать или улучшать существующее, они сосредоточились на новых технологиях, чтобы получить решающее преимущество.
— То есть Китай победил в этой своего рода необъявленной войне?
— В некотором роде да. В любом случае китайцы оказались правы. Их система сработала очень хорошо. Это было задумано как способ установить доминирование в нескольких секторах, а также в рамках глобальной борьбы за влияние с западными странами. Китай не контролирует добычу всех металлов. Он сам импортирует, например, много меди. Он зависит от импорта по многим позициям, в том числе из стран или от компаний, не являющихся китайскими.
Но Китай создал стратегическую позицию в области производства и переработки металлов. Здесь он выстроил самые эффективные производства. Какими бы ни были металлы и где бы они ни добывались в мире, теперь вам, скорее всего, придется обращаться к китайским промышленникам, чтобы их очистить и переработать. И именно здесь они создали глобальное узкое место — механизм контроля над значительной частью рынков критически важных металлов.
— То есть это часть стратегии наращивания мощи?
— Да, верно. Китайцы прекрасно поняли, что западные страны, по сути, больше не способны вести долгосрочную стратегическую промышленную политику. Они смогли воспользоваться нашими собственными слабостями и нашим отказом от экономического суверенитета. Они также были готовы принять экологические издержки этих производств и работать с низкой или нулевой маржой, даже в убыток. И наконец, они мобилизовали огромные государственные субсидии для достижения этой цели.
— Как вы объясняете то, как менялась позиция США в этом вопросе? Не возникает ли у нас чувство, что идет незримая беспощадная война за доступ к критически важным полезным ископаемым?
— Политика США в области сырьевого суверенитета — точнее, его восстановление — началось во время первого президентского срока Дональда Трампа. Именно он все это запустил. А разрушение американского суверенитета в этом секторе произошло еще при президенте Клинтоне (1993–2001). В ту эпоху ряд производств был продан Китаю, который, соответственно, завладел технологиями и перенес их к себе. В первый срок Трампа уже произошло возвращение к этому вопросу. Второй срок еще больше усилил эту линию: был мобилизован весь американский государственный аппарат с единственной целью — в срочном порядке наверстать десятилетия недофинансирования и небрежного отношения.
Эта политика вписывается в общее соотношение сил с Китаем. Китай столкнулся с американской агрессией в виде пошлин. И тотчас ответил. Он сделал это, используя оружие зависимости от металлов. И теперь США увязли в этой ситуации. Даже если они мобилизуют все средства государственной власти для контроля над минеральными ресурсами, это не позволит им в одночасье избавиться от китайской хватки.
— Подталкивает ли эта напряженность Америку к перенесению конфронтации с Китаем в новые области?
— Думаю, им нужно удвоить угрозы и конфронтацию с Китаем, чтобы запугать его и устранить препятствия снабжению Америки.
— Но эта ситуация касается не только Вашингтона и Пекина…
— Дополнительный вызов, возникший за последние четыре-пять лет, заключается в том, что помимо китайского доминирования в цепочках создания стоимости появился феномен так называемого ресурсного национализма — когда добывающие страны стремятся перерабатывать сырье у себя. У него есть исторические прецеденты. То же самое наблюдалось в нефтяной отрасли в 1960–1970-х годах. Ряд добывающих стран хотят индустриализироваться и, следовательно, подняться вверх по цепочке создания стоимости, чтобы производить больше добавленной стоимости у себя. Это совершенно законно — мы желаем всем странам индустриализироваться, — но это также и проблема.
— В чем проблема?
— У большинства стран, желающих двигаться в этом направлении, проблемы с инфраструктурой: электрической, дорожной, железнодорожной, портовой. Технически невозможно устанавливать дополнительные промышленные мощности в системах с такими недостатками. Кроме того, во многих добывающих странах зачастую очень слабая система управления, а значит, она непредсказуема. А когда речь идет о перерабатывающих заводах стоимостью в миллиард долларов — это становится проблемой.
Третья проблема — рабочая сила. Для управления такой инфраструктурой нужны высококвалифицированные кадры. Если у нас уже есть трудности с их поиском в богатых странах, то в добывающих странах это еще сложнее. Все это замедляет инвестиции и отпугивает инвесторов.
Как бы то ни было, сейчас ряд добывающих стран пытаются перерабатывать полезные ископаемые у себя. Это касается Демократической Республики Конго, которая ограничила экспорт кобальта, а также Индонезии — она ограничила экспорт никеля, Габона — экспорт марганца. Зимбабве блокирует экспорт лития, пока он не будет переработан на месте с помощью стран-покупателей — в данном случае Китая.
По сути, страны вводят экспортные квоты, чтобы влиять на мировые цены. Но возможно, сейчас не время мешать добыче ресурсов, в которых нуждается вся планета? Наконец, мы также видим, как вырисовывается нечто иное: мы больше не мыслим в категориях блоков и союзников, а в категориях суверенитета и национальных интересов.
— Мир геополитически дробится? Каждый сам за себя в гонке за ресурсами?
— При администрации Байдена было искреннее желание попытаться найти решения между странами G7. Администрация Трампа от этой попытки не отказалась. В начале февраля в Вашингтоне прошла министерская встреча, на которой американская администрация настаивала на необходимости двигаться вперед вместе с партнерами, потому что проблемы слишком велики, чтобы какая-то одна страна могла решить их в одиночку. Американцы очень активно работают с Японией, Европейским союзом, Канадой, Австралией.
Но при этом они также чрезвычайно активно ищут решения самостоятельно. В этом нет противоречия — на самом деле эти два подхода могут быть взаимодополняющими. Однако насколько искренни американцы в этом заявленном желании сотрудничать? Не скрывается ли за этим стремление воспользоваться партнерами и их активами в рамках партнерства, которое де-факто служило бы интересам Вашингтона?
— Могут ли европейцы выиграть свою партию в этой ситуации?
— Главная проблема европейцев в том, что у них нет двух очень мощных инструментов, которыми располагают США.
Первый — это долевое инвестирование, то есть приобретение долей в активах. Американцы его широко используют. Кроме того, США создали аналог суверенного фонда для приобретения долей в проектах при поддержке государственных финансовых институтов. Таких, как многосторонние американские банки развития, которые выделяют огромные кредиты под множество горнодобывающих проектов.
Второй инструмент, которого нет у европейцев — и который американцы используют в полную силу — это политика, способная поднять цену на металлы, чтобы обосновать инвестиционные решения в проектах. Китай умеет устанавливать цену на ряд металлов и делает так, чтобы она всегда была ниже себестоимости разработки альтернативных проектов. Когда вы идете в свой банк, вам говорят: вы никогда не будете рентабельны, потому что цены слишком низки, — и денег в долг не дают.
США обходят эту проблему (или пытаются обойти), обязуясь в течение длительного времени закупать большие объемы продукции по более высокой цене, чтобы проекты финансировались исходя из рентабельной себестоимости добычи.
И еще одно качество, в котором американцы очень сильны, — это способность действовать быстро. Когда где-то появляется возможность, они могут продвинуться за несколько дней или недель, тогда как европейцам требуются месяцы или даже годы — и они упускают шанс.
— Готовы ли США воевать для увеличения своих преимуществ в этой конкуренции?
— У американцев есть возможность прибегать к запугиванию или насилию, как в случае с венесуэльской нефтью, мобилизуя государственный аппарат. С их инструментами власти и принуждения ясно, что, когда США хотят получить минеральный актив, они гораздо убедительнее европейцев. Но фундаментальное различие между США и Европой заключается прежде всего в способности идентифицировать активы, которые им абсолютно необходимы, и действовать соответственно. Я не уверен, что у европейцев есть эта сила. Мы создали систему, которая делает акцент на регулировании. Мы поддерживали вторичную переработку, сделав обязательным использование переработанных материалов в конечной продукции.
Тем не менее был создан ряд механизмов для быстрого запуска горнодобывающих проектов. Существуют инструменты финансовой поддержки, но они сложнее в использовании, чем американские аналоги. Возможно, мы еще слишком не любим риск, а кроме того, у нас очень высокие стандарты.
Проблема в том, что горнодобывающая деятельность по своей природе сопряжена с серьезными экологическими последствиями. Однако среди стран ЕС есть добывающие государства — например, Швеция и Финляндия, обладающие большим опытом в этой сфере. Есть и страны — крупные импортеры, такие как Франция, которые, тем не менее, мобилизуются: проводят реальную межведомственную координацию, демонстрируют понимание ресурсов и проблем, используют налоговые льготы и активно поддерживают проекты.
Но чего действительно не хватает — так это ударной силы и готовности идти на риск. Когда ЕС выделяет 1 евро на обеспечение цепочек создания стоимости минерального сырья, американцы выделяют 10.
— Другой аспект — это так называемая милитаризация логистики и глобальных потоков. Что вы об этом думаете?
— Логистика абсолютно необходима в цепочках создания стоимости минерального сырья. Недостаточно просто добыть металлы — нужно еще иметь возможность доставить их в порты по железным дорогам и так далее. Затем их нужно переработать, хранить в разных точках мира и наконец доставить своим клиентам. Это требует очень высокого уровня логистической компетенции, и в глобальном масштабе очень немногие игроки способны делать это все.
Таким образом, здесь есть подспудная геоэкономическая подоплека, связанная с логистическими потоками. На практике это приводит к усилению роли игроков с Ближнего Востока, которые, в том числе совместно с американцами, финансируют проекты добычи и переработки, получая взамен долю в ресурсах. У этого почти нет аналогов.
И наконец, крупные нефтегазовые компании тоже сейчас присматриваются к возможностям, связанным с металлами. Некоторые нефтяные гиганты изучают добычу лития, потому что в воде, поднимаемой при нефтедобыче, содержится литий — и его можно было бы извлекать.
— За всем этим скрывается милитаризация экономики?
— Это теперь главная реальность. Любая уязвимость теперь используется как оружие. Зависимость от полезных ископаемых — одна из таких уязвимостей. Ведь полезные ископаемые лежат в основе всего. Если рассуждать дальше, мы увидим, что то же самое относится к полупроводникам, силовой электронике, инвестициям, финансовым потокам, валютам, обменным курсам. Мы в эпицентре обостряющегося глобального противостояния — ничто от него не ускользает.
— Но разве не существуют общие привязки, которые сдерживают конфликтные перегибы?
— Центральным элементом, который выстраивал эти связи так, чтобы они были выигрышными для всех, была Всемирная торговая организация и ее принцип наибольшего благоприятствования. И сейчас это, очевидно, разрушается. По сути, наше экономическое богатство построено на оптимизированных международных цепочках: производство там, где дешевле и удобнее, чтобы снизить издержки и максимизировать прибыль. И теперь все это рушится.
Центральный элемент, который нарушает экономическое уравнение, — это понятие устойчивости. Реальная цена устойчивости проявляется только тогда, когда случается кризис или шок, потому что именно в расчете понесенных потерь эта устойчивость и обретает конкретные очертания. Мы увидели, что мир состоит из узлов — логистических, экономических, технологических, — и эти узлы становятся все менее безопасными и стабильными. Когда они блокируются, вся международная экономика начинает косвенно страдать. А это может быть очень проблематично: например, в 2021 году цепочки создания стоимости разорвались из-за того, что грузовое судно село на мель поперек Суэцкого канала.
— Короче говоря, не нужна война, чтобы увидеть всю хрупкость системы…
— Да, происходит авария судна — и цепочки поставок рвутся на шесть недель. Заводы вынуждены останавливаться, потому что они не были готовы к таким перебоям: запасов — только на два-три дня. Главный урок из всего этого заключается в том, что необходима диверсификация и стратегии для борьбы с такого рода сбоями. Но такие стратегии неизбежно стоят дороже. Все это ведет к инфляционным явлениям, и нам нужно готовиться к тому, что международная экономическая система станет структурно инфляционной.
Это создаст проблемы для многих проектов, потому что отдача от инвестиций в такой системе будет иной. Прибыльность компаний пострадает. Акционеры должны быть готовы принимать более низкую доходность и ценить устойчивость. Если нам удастся адаптироваться, мы достигнем большого прогресса. Но если у нас останутся те же ожидания, что и у капиталистической экономики двадцать пять лет назад, мы точно не найдем решения будущих проблем.
— Обладает ли Китай здесь большей устойчивостью?
— Китай сильно зависит от своего экспорта, который, кстати, достигает рекордных уровней. Но он также зависит от импорта — особенно сельскохозяйственной продукции и металлов, например меди. Кроме того, он зависит от уровня цен на нефть и газ, что показали закрытие Ормузского пролива и перебои в поставках иранской нефти.
— Какой урок может извлечь Китай из конфликтных ситуаций?
— Война в Иране влияет на рынок нефти и газа. Был еще эпизод в Венесуэле в январе 2026 года, когда США напали на значимого поставщика нефти для Пекина. Китай не может без ущерба для себя переносить ситуацию, когда цена барреля взлетает до 100 долларов на несколько месяцев. Очень высокая цена на нефть и логистические сбои представляют собой серьезный риск как для Китая, так и для всех остальных.
Урок для Китая заключается в том, чтобы удвоить усилия по сокращению импорта нефти и ограничению импорта газа. А значит — продолжать электрификацию автомобильного и железнодорожного транспорта, еще больше сосредоточиться на возобновляемой энергетике и электросетях, сохраняя при этом уголь как решение для обеспечения безопасности поставок в случае серьезного кризиса.
Беседу вел Жан-Филипп Реми (Jean-Philippe Rémy)
Похожие новости: