"Неудача великого писателя". В США не смогли разгадать замысел Толстого

Лев Толстой — величайший писатель западного мира, даже больше Шекспира, Данте, Диккенса, Достоевского и Пруста. В доказательство я бы привел два его шедевра — “Войну и мир” (1867) и “Анну Каренину” (1878), а также около 20 великолепных повестей и рассказов, включая “Смерть Ивана Ильича”, “Крейцерову сонату”, “Отца Сергия”, “Хаджи-Мурата” и “Хозяина и работника”.

ИноСМИ теперь в MAX! Подписывайтесь на главное международное >>>

“Воскресение” (1899), недавно переизданное Everyman Library, — последний роман Толстого. На первый взгляд, это история любви. Я говорю “на первый взгляд”, потому что тема любви в повествовании раскрывается не до конца. Героиня Катерина Маслова остается в тени на протяжении почти 500 страниц романа, а жизненные перипетии героя, князя Дмитрия Ивановича Нехлюдова, не всегда убедительны. Роман с грандиозным замыслом, увы, провалился — но такая неудача могла постичь лишь истинно великого писателя.

В “Воскресении” не менее 93 названных по имени персонажей и, возможно, еще столько же безымянных (дворян, крестьян-арестантов, всяких бюрократов). Сюжет начинается довольно незатейливо. Катерина Маслова работает горничной у двух тетушек Нехлюдова. Она привлекательная молодая женщина, и он увлекается ею не меньше, чем она им. Однако флирт доходит до апогея лишь несколько лет спустя, когда Нехлюдов возвращается с военной службы. Он соблазняет ее, и она, сама того не подозревая, беременеет. В результате она теряет сперва работу у тетушек Нехлюдова, а затем и ребенка. Вскоре Катерина оказывается в “заведении” (читай: бордель), где становится проституткой безо всяких эвфемизмов.

Перенесемся на несколько лет вперед (кстати, почему мы никогда не возвращаемся назад?), и пара грабителей вручает Катерине Масловой зелье, которое она подсыпает в вино надоедливому клиенту, чтобы усыпить его. Чего она не знает, что снадобье оказывается ядом. Он погибает, и Катерину обвиняют в отравлении и бросают в тюрьму. Суд признает ее виновной и приговаривает к каторге в Сибири. Среди присяжных заседает сам Нехлюдов, который остро сознает, до чего он довел юную Катерину, соблазнив ее. Толстой пишет:

“Да не может быть”, — продолжал себе говорить Нехлюдов, и между тем он уже без всякого сомнения знал, что это была она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью, не только не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.

Нехлюдов клянется сам себе загладить вину перед ней, доказав ее невиновность, и в конце концов жениться на ней.

Такова завязка сюжета — но дело в том, что в “Воскресении” Толстого в первую очередь интересует не сюжет. В своем последнем романе великий романист превращается в обличителя, а художник — в пророка. На закате лет Толстой посвятил себя критике российских институтов в таких книгах, как “Для чего люди одурманиваются?”. Увы, именно этот Толстой преобладает в “Воскресении”.

Фривольное поведение Нехлюдова, например, списывается на службу в армии. Сам Толстой участвовал в Крымской войне (1853–56), но в “Воскресении” клеймит военных позором. Мы узнаем, например, что прежде Нехлюдов “был честный, самоотверженный юноша, готовый отдать себя на всякое доброе дело, — теперь он был развращенный, утонченный эгоист, любящий только свое наслаждение”. Толстой на этом не остановился и пошел еще дальше: “Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой — рабскую покорность высшим себя начальникам”.

Немилосерден Толстой и к российской судебной системе, которую называет “никому не нужною комедией”. Он описывает судей, которым скучно заниматься службой и чьи мысли заняты не делами, а грядущей встречей с любовницами в конце дня. Особенно он взъелся на помощника прокурора, который “был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете получить награду за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех у дам), и вследствие этого был глуп чрезвычайно”. Адвокат, нанятый Нехлюдовым для подачи апелляции в пользу Катерины, рассказывает ему о современных российских судах следующее: “Это чиновники, озабоченные только двадцатым числом. Он получает жалованье, ему нужно побольше, и этим и ограничиваются все его принципы. Он кого хотите будет обвинять, судить, приговаривать”.

Отмена всего русского дала сбой. Киев сносит памятник Булгакову. Против даже сами украинцы

Но жестче всего Толстой обрушивается на российскую тюремную систему. Он отправляет Нехлюдова по бесконечной веренице тюрем, чтобы пообщаться с Катериной, и каждый раз тот возвращается все более и более мрачным. О заключенных он пишет: “Ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем не повинных людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и важное дело”. Вот как Нехлюдов думает о тюремных властях: “Сделалось все это оттого, — думал Нехлюдов, — что все эти люди — губернаторы, смотрители, околоточный, городовые — считают, что есть на свете такие положения, в которых человеческое отношение с человеком не обязательно”. Тюрьмы душат естественную для человека любовь — или, словами Нехлюдова, “если можно признать, что что бы то ни было важнее чувства человеколюбия, хоть на один час и хоть в каком-нибудь одном, исключительном случае, то нет преступления, которое нельзя бы было совершать над людьми, не считая себя виноватым”.

Вся эта сокрушительная критика российских институтов умаляет интерес читателя к любви Нехлюдова и Катерины Масловой. Раскрою сюжет: в финале они так и не женятся. Вот как это объясняет сам Толстой: “Она любила его и думала, что, связав себя с ним, она испортит его жизнь, а уходя с Симонсоном [заключенным, который появляется ближе к концу романа], освобождала его и теперь радовалась тому, что исполнила то, что хотела, и вместе с тем страдала, расставаясь с ним”.

Вместо этого в финале Нехлюдов читает Евангелие и решает прожить свою жизнь в соответствии с пятью заповедями. Даже безгранично восхищавшийся Толстым Чехов и тот счел это неубедительным: “Писать, писать, а потом взять и свалить все на текст из Евангелия, — это уж очень по-богословски”. Мне тоже так кажется.

Ромен Роллан, в частности, видел в образе Дмитрия Ивановича Нехлюдова самого Толстого, хотя на момент действия романа Нехлюдову должно было около 30, а Толстому было уже за 70. Биограф Толстого Анри Труайя считает, что до “Воскресения” Толстой “никогда не писал с большей яростью и меньшим артистизмом”. “Он еще меньше обычного заботится о стиле, потому что пытается не рассказать историю, а заклеймить тех, кого считает виновным в бедственном положении человечества”, — заключает он.

Толстой написал своему ученику князю Дмитрию Александровичу Хилкову: “Думаю, что как природа наделила людей половыми инстинктами для того, чтобы род не прекратился, так она наделила таким же кажущимся бессмысленным и неудержимым инстинктом художественности некоторых людей, чтобы они делали произведения, приятные и полезные другим людям. Видите, как это нескромно с моей стороны, но это единственное объяснение того странного явления, что неглупый старик в 70 лет может заниматься такими пустяками, как писание романа”. Труайя предположил, что Толстой просто занимался показным самоуничижением. Я же задался вопросом: что, если он писал это совершенно серьезно, потому что ему надоела глубокая и кропотливая литературная работа? По крайней мере, иного объяснения, почему в “Воскресении” величайший в мире рассказчик не стал рассказывать действительно увлекательную историю, я придумать не могу.