НОВОСТИ СЕГОДНЯ
Трогательные и честные спектакли Рузанны Мовсесян любят зрители всех возрастов — от малышей до их бабушек и дедушек. «Культура» расспросила режиссера о ее творческом пути, который начинался в МГУ, продолжился в начальной школе, изменился в Школе-студии МХАТ на курсе Камы Гинкаса — и привел к яркому успеху.
У театра Рузанны Мовсесян нет одного-единственного места прописки — она ставит спектакли на разных сценах, а возраст — известен. Первый спектакль на профессиональной сцене Рузанна Мовсесян поставила в 2005 году — им стала «Дурочка» в «Сатириконе» — о чудесной силе любви. Сейчас в репертуаре, и не только столицы, немало ее спектаклей. В Российском молодежном театре идут «Кролик Эдвард» и «Манюня»; в Московском ТЮЗе — «Русалочка» и «Стеклянный зверинец»; в театре «Пространство «Внутри» — «Сказки Пушкина» и «Черное пальто». Все они — разные, но неизменно ясные и чистые, лирические и нежные, эмоциональные и поэтические, увлекательные и красивые. И все дарят надежду.
Сцены из спектакля «Лёва». Фото: Сергей Петров/предоставлены пиар-службой РАМТ
«На «Летучем корабле» я никогда никого ничему не учила»
— Московский государственный университет по специальности «астрономия», учитель рисования и мировой художественной культуры в школе — этот бэкграунд что-то определил в вашей жизни?
— Это время оказалось абсолютно необходимо, хотя астрономия для меня закончилась вместе с окончанием университета — как астроном я не работала ни дня, только практика во время учебы. На последнем курсе друзья позвали меня преподавать в своей частной школе. Это получилось случайно и оказалось настолько интересным, что, окончив университет, я решила, что ухожу в другую область — буду работать в школе. Пошла в свою «родную», в которой мне выпало счастье учиться. Ныне это знаменитая школа № 548 Центр образования «Царицыно». Директору Ефиму Лазаревичу Рачевскому, который меня прекрасно знал, я предложила себя в качестве учителя рисования.
— Рисованием увлекались?
— Наверное, я дилетант по жизни: очень много знаю и умею, но дипломов у меня всего два. Рисованием и историей искусств занималась с детства. Благодарна Ефиму Лазаревичу за то, что он никаких документальных образовательных подтверждений от меня не потребовал. Он знал, что я справлюсь. Преподавала в начальной школе. Обожаю этот возраст, фантастически интересный. Сначала — только рисование и мировую художественную культуру, а потом организовала детский театр «Летучий корабль». До сих пор он одно из самых моих любимых детищ. С 548-й школой связана очень дорогая и счастливая часть жизни.
— Как вы учили своих маленьких актеров-любителей пластике, речи, искусству игры на сцене — по наитию?
— Нет, я никогда никого ничему не учила — просто с ними жила, и мы делали то, что нам было интересно. Мы подготовили несколько спектаклей: два вертепа, «Каменного гостя», «Антигону» Софокла, Пушкинский вечер и «Фауста».
— Ничего себе репертуар для младших школьников! Вы светитесь счастьем, вспоминая это время... Почему же не остались в школьной педагогике?
— У меня ощущение, что это не я что-то выбирала и решала, а судьба меня тянула за ухо. Мои дети подросли и превратились в подростков, и все стало как-то не так — я же не была их педагогом никогда. Скорее, таким соратником, и не сильно-то старшим. Мне было 22 года, когда я в школу пришла. Подростки — это всегда непросто, они полностью переключаются на себя. Наша компания постепенно начала распадаться, все устремились в разные стороны — естественный процесс. А я хотела заниматься театром, а не воспитывать подростков. Представить, что наберу новую компанию малышей и опять начну с нуля, я не могла. У нас же уже сложился определенный уровень понимания, разговоров, глубоких человеческих отношений — мы так много прошли вместе. Оказалось, что я человек, влюбляющийся в тех, с кем работает. Но мои прекрасные дети росли и хотели пробовать свой собственный путь. «Летучий корабль» тогда как-то очень естественно закончился. Мы до сих пор дружим со многими бывшими детьми из «Летучего корабля». Но тогда у меня наступил какой-то кризис: что делать в жизни, и чего я хочу на данном этапе?
Сцена из спектакля «Дурочка». Фото: Мария Митрофанова/предоставлено пиар-службой РАМТ
«Женщины лучше приспособлены для для создания миров»
— Тут и возник Кама Гинкас?
— В тот момент мне совершенно случайно попалась газета с объявлением о том, что Кама Гинкас набирает режиссерский курс в Школе-студии МХАТ. И меня как будто ударило, возникло чувство, что я должна там быть, чувство судьбы, если хотите. И я отправилась поступать. При этом поступать в 29 лет в театральный институт казалось мне неловкостью и даже дикостью. Я от всех скрывала свои намерения.
— Вы же сдавали экзамены на режиссерский факультет, куда всегда брали людей с жизненным опытом.
— Я же этого не знала и вообще была довольно темным человеком в смысле театральном. Потом, уже учась в Школе-студии, мне пришлось очень много добирать — все однокурсники были из театральной или киношной сферы, актеры, кто-то уже учился на режиссера, работал в этой профессии. И я одна была, как в Школе-студии выражались, «с мороза». Мне не хватало насмотренности, понимания, что такое современный театр, что такое вообще театр — в этом смысле я была «лопухом» на общем фоне. Вообще, переход из учительской среды в среду театральную тогда стал для меня настоящим шоком. Плюс полный переворот в жизни и студенчество в районе тридцати — это и для всех моих однокурсников было ошеломляющей переменой. Курс оказался взрослый, мы все были ровесниками, но при этом учились параллельно с семнадцатилетними — это удивительный опыт на самом деле.
— Имя Гинкаса вам о чем-то уже говорило?
— К моменту, когда я увидела газетное объявление, я только слышала это имя. Решив поступать, по-моему, еще до подачи документов, побежала смотреть спектакли. Первым стал «Пушкин. Дуэль. Смерть» в МТЮЗе.
— Хорошо помню этот черно-белый стильный спектакль, поставленный по дневникам и письмам поэта. Он стал ярким событием 1999 года, отмеченным многими наградами.
— Спектакль меня совершенно поразил. Я вышла из театра, перешла через Мамоновский переулок и в совершенном ошеломлении села на скамейку в маленьком скверике — не могла даже отойти от здания МТЮЗа. Очень хорошо помню тот вечер. Потом пересмотрела все в МТЮЗе и поняла, насколько я хочу поступить и именно к Каме Гинкасу. И ни к кому другому.
— И вы начали осваивать мужскую профессию — «режиссер»?
— Почему мужскую?
— Каждый спектакль — мир, который возводит режиссер. А строительство — мужское дело. Да и режиссеров-мужчин в истории гораздо больше.
— Каждая профессия требует определенных качеств. Для режиссера самое необходимое — умение заразить своей идеей и воплотить эту идею, для этого совершенно не обязательно обладать какой-то брутальностью. Да, режиссеров-мужчин больше. И среди писателей больше мужчин. И президенты большинства стран — тоже мужчины. Это издержки нашего мужского мира. Так сложилось исторически, как говорится... На самом деле женщины лучше приспособлены для создания миров, для управления процессами, связанными с людьми, и вообще для поддержания какой-то нормальности в мире.
Курс сценографов Марии Утробиной. Школа-студия МХАТ. Фото предоставлено пиар-службой РАМТ
— Зря мы, наверное, коснулись гендерной темы. Но я продолжу. Мне близки ваши спектакли как раз потому, что они женские: личные, трепетные, внутренне неспешные, чувственные, сентиментальные. Они сотканы из каких-то тончайших материй...
— Тонкие и умные спектакли создают и мужчины. Просто все равно женщины и мужчины — разные планеты, с этим не поспорить. Мужчины говорят про свое, а женщины, конечно, — про свое. Это не противостояние — это обогащение и дополнение друг друга, две части целостного мира. И то, что многие творческие профессии долго принадлежали мужчинам, привело к недоговоренности, недовысказанности другой половины человечества. Сейчас очень много женщин-режиссеров и женщин-сценографов. Я преподаю на кафедре сценографии в Школе-студии МХАТ. Руководитель курса Мария Утробина, я работаю с ней как режиссер. Наш курс — женский, одни девочки. И не потому, что мы их специально отбирали по гендерному признаку — просто на вступительных экзаменах они были в разы убедительнее мальчиков. Да простят меня мужчины, никакой предвзятости, но я наблюдаю именно такой процесс. И я очень рада, что вокруг меня столько ярких, талантливых, сильных, уверенных в себе женщин.
С Марией Утробиной. Фото: Елена Лапина/предоставлено пиар-службой РАМТ
— Для постановщика спектакля важен союз режиссера и художника. С Марией Утробиной вы не только ведете курс сценографов, но и все спектакли выпускаете вместе. На чем основано ваше сотворчество?
— Да, я сейчас все спектакли делаю с Марией. Было у меня несколько опытов — давно, в начале моей работы, — с другими прекрасными художниками, но постепенно я поняла, что хочу делать спектакли только с Машей.
— Что сыграло решающую роль?
— Маша — один из ведущих художников-сценографов, человек невероятной энергии и света. Она суперпрофессионал. Творческих людей на свете много, но тех, кто способен свои идеи воплотить, довести их до результата, пройти и выдержать зачастую адский путь производства, и не травмировать при этом окружающих — мало. Это — качество ценнейшее и редкое, им обладают единицы. Вот Маша такая. Мне с ней всегда невероятно интересно, и при этом спокойно, надежно и уверенно. Я уже, по-моему, говорила, что не могу работать с людьми, которых не люблю. Может быть, в этом отчасти мой непрофессионализм. Мне нужно любить. Маша — моя любовь!
— Свой первый спектакль помните?
— «Дурочка», мой дипломный спектакль, одновременно был дипломом первого актерского курса Константина Райкина. Потом он вошел в репертуар «Сатирикона». В «Дурочке» играли Артем Осипов, Марина Дровосекова, Сергей Сотников, Алексей Бардуков — сейчас их можно назвать звездами, а тогда они были выпускниками Школы-студии. Это драгоценный для меня спектакль, очень люблю все-все, что с ним связано, и всю ту компанию, которой мы работали.
Сцены из спектакля «Дурочка». Фотографии: Мария Митрофанова/предоставлены пиар-службой РАМТ
— Как вы попали в РАМТ?
— В 2010-м мы с Машей Утробиной участвовали в лаборатории «Молодые режиссеры — детям», которую проводил в Питере фестиваль «Арлекин». Там нашу заявку «Леля и Минька» по рассказам Михаила Зощенко увидел тогдашний директор РАМТа Владислав Викторович Любый — он, видимо, и рассказал о нас Алексею Владимировичу Бородину. Потом пригласили сделать «Лелю и Миньку» в РАМТе.
Сцена из спектакля «Леля и Минька». Фото предоставлено пиар-службой РАМТ
— А вы считаете себя режиссером РАМТа? Здесь вы поставили наибольшее количество спектаклей. Правда, выпускали спектакли и в «Сатириконе», и в «Пространстве «Внутри», и в Пушкинском...
— В Пушкинском я сделала только один спектакль по пьесе Виктора Розова «С вечера до полудня». Это очень дорогой для меня спектакль и драгоценные человеческие связи с моими актерами оттуда.
Считаю ли я себя режиссером РАМТа? Быть может. С этим театром связан огромный кусок жизни. Вот кем я себя точно считаю, так это человеком Бородина. Просто невероятно горжусь тем, что, кажется, и он ко мне неплохо относится. Я ему абсолютно верю, восхищаюсь им по-человечески, невероятно уважаю его как режиссера и строителя такого потрясающего театра с такой внятной идеей и какой-то мощной внутренней силой. Алексей Владимирович действительно какое-то чудо, которое дано нам всем, кто с ним знаком. И я невероятно ценю это драгоценное общение и возможность бывать с ним рядом, слушать его, запоминать, впитывать и думать о том, что он делает, что говорит. Театр Бородина, несомненно, это мой театр.
С Алексеем Бородиным и Марией Утробиной на вручении премии «Звезда театрала». Фото: Жанна Фашаян/предоставлено пиар-службой РАМТ
— Сейчас у вас МТЮЗовский период?
— Да, и я абсолютно счастлива, что сейчас работаю в МТЮЗе со своими великими учителями Генриеттой Наумовной Яновской и Камой Мироновичем Гинкасом. Мои последние спектакли «Русалочка» и «Стеклянный зверинец» поставлены в их театре. Когда-то, давным-давно, еще в мою студенческую пору, здесь шел «Том Сойер». Его я не считаю своей первой работой, это была попытка старта и очень нелегкий опыт. Спектакль, думаю, получился хороший, но с огромной помощью Генриетты Наумовны, потому что для меня, тогдашней третьекурсницы, справиться с огромным спектаклем на большой сцене оказалось задачей невероятно сложной. А сейчас я вернулась в МТЮЗ и получила тут полную свободу, в театре, который воспринимала своим главным местом силы, в театре рыцарском и бескомпромиссном. То, что сейчас я рядом с моими учителями и с актерами — воспитанниками их школы, для меня подарок судьбы. Гинкас, Яновская, Райкин, Бородин — определяют мою систему координат в профессии.
Сцены из спектакля «Стеклянный зверинец» и «Русалочка». Фотографии: Елена Лапина/предоставлены пиар-службой РАМТ
«Классификации не поддаюсь»
Рузанна Мовсесян. Фото: Евгений Люлюкин/предоставлены пиар-службой РАМТ
— В РАМТе что-то планируете ставить?
— В ближайших планах — «Недопесок» Юрия Коваля, одного из самых любимых моих авторов. Это повесть о свободе, о побеге из заточения, о мечте, об огромном мире, о звездах и Северном полюсе, а главный герой — песец.
— Когда ждать премьеру?
— В октябре, если выдержим сроки. Репетиции начнем в мае. Сейчас пишу инсценировку. Всегда сама делаю литературные версии для сцены — иначе у меня не получается. Не умею по чужим инсценировкам работать.
— То есть, значит, в ваших спектаклях очень много вас самой?
— Не знаю, это сложный вопрос. Скорее — да. Но все мои спектакли — это почему-то не совсем я. Мы же не видим себя со стороны, как-то иначе себя воспринимаем изнутри. Может, я такая, как мои спектакли, может быть, нет. Но в любом случае, это какая-то огромная часть меня, огромная. Ну, говорят, что спектакль — это отражение того, кто его делает. Я сама смотрю все свои спектакли и понимаю, что они — это совсем не я. Хотя сентиментальность, наверное, это — мое.
— Не обижает, когда вас называют детским режиссером?
— Не скажу, что мне это обидно. Детские, взрослые спектакли — несильно об этом задумываюсь. Я — Рузанна Мовсесян и классификации не поддаюсь. И уж точно не ориентируюсь на детскую публику, это — факт. У меня просто почему-то получаются такие спектакли, что они интересны и детям тоже. И уж точно никоим образом, репетируя, не задумываюсь, заинтересуются ли моим спектаклем четырехлетки. Меня бы взбесило, если бы руководство потребовало что-то специально поставить, учитывая возраст будущей аудитории. Но, к счастью, такого не случалось.
— Есть ли у театра миссия? Он должен — воспитывать, прививать вечные ценности, просвещать?
— Театр ничего не должен — это искусство. Один из способов рефлексии человека, отклик на мир. Кто-то видит, чувствует, понимает мир через цифры, другие — с помощью цвета, посредством слова или звука. Когда я шла на астрономию на физфак МГУ, то хотела понять, как устроен мир, но этим ключом для меня он не открылся. А вот театр помогает понимать. У каждого просто свой способ что-то понять про мир. Театр — один из способов.
— Музыку к вашим спектаклям сочиняет композитор Давид Мовсесян, а в «Кролике Эдварде» в роли девочки Мэгги выходила Мария Мовсесян. Ваши дети пошли по вашим стопам?
— Думаю, они идут своими стопами и по своим тропам. Иногда оказываются и на моем поле — быть может, меня всегда было чересчур много вокруг них? Мария давно не участвует в «Кролике Эдварде». Ей уже шестнадцать, она учится в школе, занимается в любительском английском театре. Давид, способный скрипач и композитор, сделал со мной четыре спектакля, а в «Черном пальто» театра «Пространство «Внутри» он не только композитор — мы с ним вместе как актеры играем в этом спектакле.
— Как возникла идея спектакля «Манюня» об обитателях счастливого армянского городка Берд советских времен, которые так полюбились зрителям? Седьмой год он идет при полных аншлагах, и на него приходят семьями.
— «Манюня» — история, которая состоялась благодаря Наринэ Абгарян. Она — моя дорогая подруга. Мы дружим давно. Я уже говорила, что для работы мне важны человеческие отношения, и здесь сыграла свою роль моя любовь к Наринэ. Я и подзаголовок для спектакля придумала — «Объяснение в любви» — Наринэ и всем людям ее жизни, о которых она пишет, а также всем людям нашей жизни, всем, кого мы хотим поблагодарить за то, что мы есть, за то, что мы такие, какие мы есть.
— Можете назвать свои любимые спектакли, или это бестактный вопрос?
— Вопрос, наверно, не бестактный, но, боюсь, как бы бестактным не оказался ответ. Скажу только одно — ни к одному своему спектаклю я не относилась как к просто работе. Каждый — невероятно важная для меня человеческая история, часть жизни.
Фотографии предоставлены пиар-службой РАМТ
Похожие новости: