НОВОСТИ СЕГОДНЯ
Существует очень известный тест на шаблонность мировоззрения. Отвечай на вопросы не задумываясь, говори первое, что придет тебе в голову. Русский поэт? Домашняя птица? Фрукт? Часть лица? Ты назвал: Пушкин, курица, яблоко, нос? Если да — у тебя стандартное мышление! Если нет, то ты среди тех 2% людей, кто имеет «другое» или «нестандартное» мышление…
Пора и мне в нашей поэтической гостиной пощупать поэтов — моих любимчиков Елену Володько, Яниса Грантса и Светлану Симовскую — на предмет их нестандартности в поэзии.
Владимир Филичкин:
— Не знаю, как вам, но мой первый стишок, запавший в душу, был «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло. Не Пушкин или Лермонтов и тем более не Фет… Был такой период в моей жизни, когда я буквально бредил североамериканскими индейцами.
Янис Грантс:
— О, «Песнь о Гайавате»! Помню, конечно: «Гитчи Манито могучий / Племена людей сзывает, / На совет зовет народы…». Я прочитал Лонгфелло лет в 12, был очарован этим вплетением индейского языка в текст и хотел сочинить что-то подобное.
Да, тут надо пояснить, наверное: самый известный перевод сделал Иван Бунин. И в этом переводе многие звери (бобер, косуля, сова и прочие), а также явления и «детали» природы (береза, скала, река и прочее) названы индейскими словами (шух-шух-га, мише-моква и так далее). Ну, думаю, все — тоже напишу что-то такое.
Где-то я вычитал про племя муисков: когда умирает вождь, то его сын должен изваляться в золотой пыльце, а потом смыть ее в озере. После этого он становится новым вождем. Вот, думаю, какая красивая закваска будет для стихотворной истории. Хотел написать поэму об этом! А еще я хотел назвать своего будущего щенка Гаем, это такое сокращенное имя от Гайаваты. Вот что сделал со мной Лонгфелло!
К чему это я? К тому, что литература, как правило, не действует на тебя непосредственно. Она действует опосредованно: ты читаешь и побуждаешься на какое-то достойное действие (написать свою песнь, завести щенка). А что уж на тебя больше влияет — красоты, как вы выразились, динамичность сюжета или новый опыт (по-вашему — рациональное зерно) — это не так уж и важно. Литература — это артикуляция. А что такое артикуляция? В самом простом представлении это — умение перевести с одного условного языка на другой, скоординировать одни части или органы с другими. То есть я хочу сказать, что искусство — это вовсе не то, что я вижу на полотнах, слышу в филармонии или читаю в книге, а то, что остается в виде концентрата в сердце и голове после просмотра, чтения или прослушивания. В доказательство приведу слова Жана Кокто: «Пикассо часто говорит, что живопись — искусство слепца. Он пишет не то, что видит, а то, что испытывает, то, что рассказывает себе об увиденном».
Поэзия — то, что часто гибнет в переводе…
Владимир Филичкин:
— О да, хоть Бунин, как творец, и стремился привнести в этот текст большую поэтичность и яркость — добавил собственные красочные эпитеты или, заменив имеющиеся, убрал «ненужные» фрагменты, переименовал «неудачно» названные главы — современники все же признали его перевод точным и сладкозвучным. И за него он получил в 1903 году престижную Пушкинскую премию…
Елена Володько:
— И все же, уйдя в сторону от Лонгфелло, скажу: Владимир, для меня цель творчества — самоотдача, а не шумиха. И таких поэтов, как Фет, творчество которого мы сегодня обсуждаем, было много. Например, Борис Пастернак…
В 1920-е гг. Пастернак познакомился со своим кумиром Маяковским. Пролетарский поэт пригласил Бориса Леонидовича вступить в литературную группу «ЛЕФ». В ней Пастернак был одним из наиболее ярких поэтов, однако аполитичность стихотворений и нежелание восхвалять достижения революции отталкивали от него других поэтов. Маяковский так говорил Пастернаку, философствовавшему над вечными вопросами: «Вы любите молнию в небе, а я — в электрическом утюге». А у меня, Владимир, совершенно иная молния, видимо, в сердце. Вы правы, подмечая это.
Я сознательно ухожу от того, что сегодня происходит в мире, никогда не буду человеком, привязанным к месту, времени и событиям. Это, думается мне, поэзия века, часа, минуты, она лишена жизни, поэзия для чего-то. Если сравнивать, то для меня это как писать на заказ, развлекать поэтической строкой читателя, слушателя. Многие могут поспорить со мной. И пусть. Хочется себя от себя не отрывать, не продавать, не принуждать. Меня, как творческого человека, это просто убьет.
Владимир Филичкин:
— Елена, а как же иначе? Стихи и их авторы должны быть разными… Когда читаешь строки и видишь человека, писавшего их… Личность поэта, масштаб его личности — для меня это главное. Важнее даже того, что он сочинил…
Светлана Симовская:
— А я все же вернусь к Генри Лонгфелло. Ведь, действительно, поэма Лонгфелло «Песнь о Гайавате», кроме сюжета, героев и многих идей о добре и зле, красоте и любви, временном и вечном, содержит еще и великолепный поэтический язык, и чудную песенно-свободную форму изложения! Разве может такое произведение оставить равнодушным? Никогда!
Помниться, когда мне не хватало обычных «инструментов» для передачи в словах чего-то важного, я писала стилем, подобным стилю этой поэмы: «О, проза жизни! В чем секрет твоей поэзии?». Так начинается моя «Птица, летящая к Солнцу». Эх, давно это было... Но знаете, Владимир, сейчас, беседуя с вами, подумала, что именно такой размах иногда очень нужен! Впрочем, в сочинительстве стихов и прозы, так же как и в жизни, можно плавать (жить, писать, читать) на мелководье. А можно в море-океане. Кому что…
Светлана Симовская
Владимир Филичкин:
— Светлана, вы очень верно сказали тут про великолепный поэтический язык, и я просто обязан вернуться к важной и точной подсказке Яниса о том, что два мастера поэзии Генри Лонгфелло и Иван Бунин создавали этот шедевр… Но сегодня мы говорим о поэзии Афанасия Фета, о его шедевре, стихотворении без глаголов…
Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья,
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,
В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!..
Янис Грантс:
— Вы привели в пример виртуозное стихотворение: глаголов в нем нет, но оно все наполнено действием и жизнью: соловей поет, ручей медленно течет, тени скользят и так далее. Ночь, милое лицо, заря — это же витиеватое описание любовной сцены (хотя есть и одно конкретное — лобзания). Сразу становится понятно, что «робкое дыхание» относится не к соловью, как можно было подумать поначалу, а к возлюбленной.
Я бы не назвал этот текст игрой в слова. Это любовная лирика. А любовная лирика составляет самую массивную часть мировой поэзии. Так что в данном случае Фет не выбивается из «общей колеи». А если и выбивается, то только мастерством в освещении этой темы.
Полюби тот великолепный хаос, который ты собой представляешь
Елена Володько:
«Шепот, робкое дыханье, / Трели соловья…» (улыбается) — эти строки, думаю, знакомы каждому. Именно это стихотворение Фета приводят в пример, когда говорят о «чистом искусстве»: в нем действительно нет ни одного глагола, только существительные и прилагательные. Такой прием помогает нарисовать интимную обстановку и передать впечатление, что в данном случае важнее сюжета.
Стихотворение сразу же вызвало множество споров: Фета обвиняли в отсутствии конкретики и чрезмерной откровенности. Но именно оно принесло 30-летнему поэту популярность и признание. А Некрасов даже назвал Фета вторым после Пушкина. Несмотря на критику, Фет оставался верен идеям «чистого искусства» до самой смерти, отстаивая свои взгляды в многочисленных дискуссиях…
Владимир Филичкин:
— «Фет как бы чувствовал непоэтичность тех общественных идей, которые за рамками своих стихов развивал и отстаивал. При этом он вообще считал непоэтичным всякое произведение, в котором существует отчетливо выраженная мысль…». Вот как это? И что это? Приговор поэзии? Я про отсутствие мысли в стихах…
Елена Володько:
— Тем не менее, Владимир, пока другие кричали, писали лозунги и манифесты, Фет писал о природе, глядящей через человеческую душу. Многие стихи поэта положены на музыку и исполняются как романсы. Эти интерпретации — пение поэзии —начались еще при жизни Фета. Салтыков-Щедрин писал: «Большая часть его стихотворений дышит самою искреннею свежестью, а романсы его распевает чуть ли не вся Россия».
Тут главное понять, чему должно служить искусство. И на этот вопрос есть множество ответов. Одни считают, что произведения искусства должны служить манифестами, другие убеждены, что искусство самодостаточно и создается ради самого акта творения. Из такого спора и появилась концепция «чистого искусства».
Янис Грантс:
— У вас постоянно так: вы задаете вопрос, а по пути еще и отвечаете на него. Мне это нравится. Мне тоже вспомнились строки Фета:
Сновиденье,
Пробужденье,
Тает мгла.
Как весною,
Надо мною
Высь светла.
Неизбежно,
Страстно, нежно
Уповать,
Без усилий
С плеском крылий
Залетать
В мир стремлений,
Преклонений
И молитв;
Радость чуя,
Не хочу я
Ваших битв.
Вот. Практически манифест: про сновиденья — да, про битвы — нет. То есть встает проблема: должен ли художник быть над схваткой или в ее эпицентре? Я думаю, что единого лекала нет. Мне ближе позиция Фета: если я буду писать про насущные проблемы, то я никакой не поэт, а публицист. И это касается не только, допустим, Донбасса, но и коммунальных аварий, межнациональных отношений и прочего. При этом есть поэты, которые пишут стихи на передовой, — хорошие поэты, хорошие стихи. Но удивительно вот что: я (допустим) со своими стихами о бабочках и березках тоже волей-неволей говорю о сегодняшнем дне. Радость и боль моего времени так или иначе все равно проглядываются между строк.
Афанасий Фет — человек непростой судьбы. История с фамилией, военная служба, его деятельность как помещика — все это, казалось бы, должно наложить отпечаток и на его произведения. Но нет. В данном случае размежевание на поэта и гражданина кажется мне важным. Сейчас совершенно неинтересно, что думал Фет, например, о Крымской войне, а его стихи по-прежнему читают и расшифровывают. Поэт победил.
Янис Грантс
Ты будешь писать о березах?
Владимир Филичкин:
— Но ваши первые стихи, Янис, которые мне так нравились, про целлулоидную куклу, про сына свинобоя из города Че, это же немножко иное. Это удивительно точный снимок нашей очень непростой и очень грустной жизни. И при этом вы сегодня говорите, что в Фете поэт победил гражданина…
— Со мной то же самое, Владимир: я имею мнение по всем текущим внутренним и международным вопросам. Иногда — бескомпромиссное мнение. Я, например, считаю, что нечего заискивать перед Международным олимпийским комитетом и пытаться вернуться в так называемую олимпийскую семью. Я считаю, что надо разорвать с ними все отношения, замучить их судами, закидать всей мощью мировой Сети (разоблачающие видео, саркастические ролики и прочее) и полностью переключиться на внутренние старты. А когда они приползут просить прощения — подумать, стоит ли возвращаться в этот балаган. И пусть этого никогда не произойдет — честь дороже. Но, скорее всего, произошло бы, если бы позиция моей страны по этому вопросу не была такой беззубой и пораженческой. Ох, увлекся.
Или все же не увлекся. Я не буду писать стихи об олимпийском движении, потому что это будет сплошная желчь. Я буду писать о березах, но, поверьте мне, читатель между деревьями увидит и Донбасс, и чемпионат мира по фигурному катанию…
Фет считал так, это его право... Но, повторюсь, нерв времени волей-неволей все равно просачивался в его «чистые» пейзажи. По-другому у большого художника просто не бывает.
Сейчас много авторов пишут о судьбе Родины и народа, то есть продвигают в своих произведениях не столько поэтические, сколько социальные смыслы. У многих это получается довольно хорошо. Или вспомним Евгения Евтушенко: «Танки идут по Праге / в закатной крови рассвета…». Или даже раньше: Петр Чаадаев внушал своему юному другу-поэту (не буду называть имя), что необходимо проникнуться духом времени, постичь мысли передовых людей эпохи и выразить это в стихах. Так что не Фетом единым.
Еще почему-то хочется привести примеры, иллюстрирующие вовлеченность автора в «человеческую деятельность»: Хемингуэй воевал в Испании (что заставило его перебраться на чужой континент?), Кнут Гамсун подарил свою нобелевскую медаль Геббельсу (да-да), писатель-фронтовик Виктор Некрасов эмигрировал из страны со словами: «Лучше умереть от тоски по Родине, чем от ненависти к ней».
Владимир Филичкин:
— «Меланколие… дулче мелодие, / Меланколие мистериос амор…» (поет) («Меланхолия…сердце мне пронзила / Сладким мотивом песня волшебных чувств...»). Не правда ли, прекрасная песня Софии Ротару? Но ведь меланхолия — дословно с греческого «черная желчь». И ничего страшного не случилось… Более того, мы все выросли на этой песне…
Светлана Симовская:
— Хочу обратить ваше внимание: если почитать биографию Афанасия Фета, то перед нами обычный человек своего времени с сюжетной линией личных событий, превратностями судьбы, переживаниями, связанными с социальным статусом, а кроме того, это еще и человек деловой, помещик, серьезно занимающийся аграрными вопросами. И мы знаем, что в последние годы жизни Фет получил общественное признание. Исторические справки сообщают, что в 1884 году за перевод сочинений Горация он стал первым лауреатом полной Пушкинской премии Императорской академии наук. Через два года поэта избрали ее членом-корреспондентом. В 1888 году Афанасия Фета лично представили императору Александру III и присвоили придворное звание…
Несомненно, во все времена бывают люди, чей внутренний мир действительно требует ограждения от потрясений, которыми бурлит общественная жизнь, политика и государственные вопросы о «хлебе насущном». Не всем дано стать «певцами революции», как Владимир Маяковский, но и не всем дано осознавать себя личностью не только государственного, но и вселенского масштаба… Согласитесь.
Похожие новости: