О, вывихнутый век! — «Гамлет» в Художественном театре

В МХТ имени А. П. Чехова состоялась долгожданная премьера «Гамлета» в постановке Андрея Гончарова с Юрой Борисовым в главной роли.

«Гамлет» в Художественном театре задолго до премьеры вызвал ажиотаж, сопоставимый с рождественскими «Щелкунчиками» в Большом. История принца Датского стала и безоговорочным рекордсменом по ценам на билеты, обойдя двух соперников: «Кабалу святош» в МХТ имени Чехова с Николаем Цискаридзе и «Без свидетелей» «Мастерской «12» Никиты Михалкова» с дуэтом Анны Михалковой и Михаила Ефремова. Титульную роль в «Гамлете» исполняет звезда кино Юра Борисов — модная мировая знаменитость, номинант на премию «Оскар».

Поставил спектакль Андрей Гончаров — петербуржец, ученик Вениамина Фильштинского. Молодого режиссера — тезку знаменитого Андрея Александровича Гончарова, автора легендарных спектаклей, четыре десятилетия руководившего Театром Маяковского, — критики называют модернистом. Он действительно первопроходец и экспериментатор. Четыре года назад засыпал подмостки Новой сцены МХТ землей и в таком пространстве сочинил крестьянский мюзикл-триллер «Чрево», открыв для театра ранний рассказ Евгения Замятина. Помню слова режиссера, адресованные тогда журналистам, о том, что «законы микросоциума» довели героиню до отчаяния, до «точки невозврата». Эти слова достаточно точно передают и суть нынешнего Гамлета, живущего в мире «потерянной самоидентификации» — отдельно взятым человеком, группой людей, семьей, поколением (слова режиссера).

Андрей Гончаров и Надежда Толубеева создали собственную версию шекспировской трагедии, использовав не самые популярные переводы: эмоциональный и резкий — Анны Радловой (1937), точный — Андрея Кронеберга (1844), сумрачный — от К.Р. (псевдоним великого князя Константина Константиновича Романова) (1899) и прозаический — шекспироведа Михаила Морозова (1939). Получился достаточно эклектичный монтаж переводов, соединенный с реалиями дня сегодняшнего, его пульсом, темами и мироощущением — сиюминутного больше. Такое скрещение придуманной Дании и современной России. Образцовый перевод Лозинского, сохранившего шекспировские смыслы, и яркий поэтический Бориса Пастернака авторам не понадобились.

«Гамлет» — лидер мирового репертуара, не случайно Мейерхольд мечтал о театре, в афише которого будет только «Гамлет» в самых разных режиссерских интерпретациях. Эта трагедия, написанная более четырех столетий назад, легко откликается на разные эпохи, не знает временных, территориальных или национальных границ и всегда транслирует: какой герой — таков и век. В нынешнем спектакле царят сумбур и хаос. И потому здесь нет места романтическому флеру и ренессансной лучезарности. От традиционных приемов психологического театра режиссер отказывается, что объяснимо и даже закономерно, но уж очень радикально он это делает. Крики, шум, мельтешение, суетливая пластика, неясность произносимого текста — с последних рядов партера, где я сидела, слов в отдельных сценах не разобрать, и не сразу понимаешь, что это замысел, а не техническая неполадка. Спектакль зашкаливает от темперамента, «работающего» вхолостую.

Гамлет невероятно, беспросветно одинок. В спектакле купирована роль бывшего однокурсника принца, его верного друга Горацио. Трагедию разыгрывают только те действующие лица, которым суждено умереть. Такие прочтения сцена знала (чего только не знала эта пьеса!), и зрители сразу догадывались, что действие происходит в загробном царстве, в мире теней. Что именно хотел сказать режиссер в данном случае, осталось тайной. За нитью событий уследить тоже непросто из-за нарушенной хронологии. Спектакль рассчитан на неофитов, а совсем не на тех, кто знал бунтующего Гамлета Высоцкого или рефлексирующего героя Смоктуновского и помнит спектакли Някрошюса или Стуруа.

Все начинается с долгой игры в пинг-понг, которую ведут Гамлет и его еще живой папа, шарик отбивают не ракетками, а книгами и деревяшками, судья — Полоний. И продолжается матч достаточно долго для спектакля продолжительностью 1 час 37 минут. Примеров неуместных актерских шалостей, исторических параллелей, беззлобных и не очень ассоциаций — можно привести немало. Вырванные из контекста шекспировской трагедии реплики лишаются обаяния, а подчас приобретают провокационный оттенок. Звучат фразы, на которые бойко реагируют зрители: «Сейчас такое время! Надо остаться в стране, Лаэрт!», «Такая ситуация в стране, а ты во Францию хочешь уехать?» или слова Клавдия: «...был сегодня на могиле брата — столько цветов, столько людей! Цветы несут, несут — проблема. Что делать? Мы их отнесли на задний двор, надо сделать стихийный мемориал. Нужна фотография». Цитируется Гоголь: «Эй, Русь, куда ж несешься ты?» или «Зачем «дымится под тобой дорога?»

Как актер Юрий Борисов вызывает доверие, которое я и ожидала. Его бэкграунд — образование, полученное в Щепкинском училище, работа, хоть и недолгая, в «Сатириконе». Его герой — искренен, в игре нет картинных поз и самопрезентации. В начале сценической истории в принце Датском есть следы какой-то детской психологической травмы: странное подергивание шеей и головой, ему с трудом даются определенные звуки, движения сопровождаются тиками. Все эти симптомы исчезают после возвращения в отчий дом, куда он примчался на роликовых коньках. Гамлет становится многогранным: страдающим, решительным, сомневающимся, пытливым, подчас наивным, тихим, а то и яростным.

Внятной логической истории не сложилось. Спектакль — дайджест фабулы, многие фрагменты которой подаются в формате реприз: проводы Гамлета, который напоследок ручной циркулярной пилой распиливает табуретку; пение Гертруды под уханье валторн; мрачный ужастик убийства Отца Гамлета — Клавдий не вливает яд в ухо спящего брата, а раздавливает его огромным тяжеленным шаром; неистовая бесноватая рейв-вечеринка, сцена с масками, как намек на «Мышеловку» etc.

Сильный актерский состав одного поколения не складывается в ансамбль — каждому со своим-то героем разобраться... Кажется, честные труженики сцены и сами устают, и усталость эта отнюдь не творческая. Аня Чиповская играет свою волевую Гертруду — «наследницу военных рубежей» — надрывно и резко. Артем Быстров — отличный актер с невероятной внутренней энергией — в роли Отца Гамлета выглядит слегка потерянным, а уходя в вечность, говорит, что «не хочет быть поколением, которое просто прошло и ничего не оставило после себя». Он оставил после себя сына и надеется, что тот будет лучше него и на его правлении закончатся кровопролитные войны. Отец Гамлета «отрабатывает» смыслы, заложенные в сокращенных ролях, прежде всего — Горацио и Призрака. Клавдия Андрея Максимова преследует «злые сны» и страх небесной кары, он философствует, пытаясь оправдать свои поступки. Офелия Софьи Шидловской — вольная, немного истеричная амазонка — передвигается по сцене как торнадо. Теплых человеческих интонаций — минимум. Раболепствует Полоний Николая Романова — шустренький и деловитый. Валяет дурака обаятельный Лаэрт Кузьмы Котрелева.

Декорации художника Константина Соловьева впечатляют. Какой гнетущий темный мир — тюрьма, конечно. Деревянные помосты, потолок, который опускается и поднимается, колонны из световых лучей, связывающие небо и землю. На сцене советский холодильник (в него Гертруда спрячет корону) с бананами и пластиковыми бутылками и советский же телефон на длинном проводе (по нему позвонит Офелия: «Гамлет! Это я, Офелия. Возвращайся домой. Король скончался, твой отец мертв. Приезжай!»), чучела котов выглядят зловеще, как и застекленный шкаф, и огромный ящик-контейнер с осликами, спускающийся из-под колосников. В него заточат Гамлета, когда он попытается начать «Быть или не быть». Монолог так и не дадут произнести. Костюмы Маруси Парфеновой-Чухрай насколько выразительны, настолько и нелепы: Гамлет обмотан фольгой, потом на нем появляются рыцарские доспехи и латы; Гертруда на вечернее платье набрасывает плащ, похожий на шинель или бушлат; на Офелии — рокерский прикид.

А какая дикая серия смертей придумана! Услужливый Полоний погибает отнюдь не потому, что подслушивал за занавесом — его медленно прокалывает Гамлет, услышав слова вельможи о том, что смерти нет — чем и доказывает, что она есть. Лаэрт погибает в рукопашной вольной борьбе с принцем, а Офелия захлебывается в пластиковом контейнере.

Усталое наслаждение от душной картины мира в финале сменяется ослепительным светом, льющимся на голубой задник. А Гамлет входит в какую-то хибарку, напоминающую солдатскую походную палатку и садится в позу Будды. И вновь летает теннисный мячик. И звучат слова о природе вещей и природе человека, о последовательности событий, которые с человеком приходят и от него зависят. И эта финальная фраза перекликается с рассуждениями начала спектакля о природе и человеке.

«...Цель театра — зеркало. Добродетель должна себя узнать, порок ужаснуться себе, а век, каким бы он ни был, — запечатлеться», — говорит Гамлет в первой сцене шекспировской пьесы. Обидно, что мы увидели такое угнетающее отражение...

Фотографии: Ярослав Чингаев/АГН «Москва»