История одного чиновника: 200 лет со дня рождения Михаила Салтыкова-Щедрина

27 января исполняется 200 лет со дня рождения русского писателя Михаила Салтыкова-Щедрина, классика, чьи книги до сих пор остаются на редкость актуальными. Причиной тому не только вполне современный язык и тонкое чувство юмора автора, но и сама российская действительность, многие скверные черты которой остаются прежними на протяжении десятилетий и даже веков. Салтыков-Щедрин был не просто литератором, а государственным чиновником высокого ранга, что придавало его острой социально-политической сатире особый вес.

Двойная фамилия, под которой прославился наш герой, – это комбинация его настоящей фамилии и литературного псевдонима. По отцу, Евграфу Салтыкову, писатель был дворянского происхождения, а его мать Ольга была из рода московских купцов Забелиных. Михаил – шестой ребенок в большой семье Салтыковых, где чадолюбие сочеталось с практикой частой порки розгами. Именно розги, как утверждал писатель, стали его первым детским воспоминанием.

Евграф Салтыков не был типичным помещиком. В молодости во время военной службы в Петербурге он стал кавалером Мальтийского ордена. Зная множество языков, работал переводчиком в Государственной коллегии иностранных дел, написал трехтомный труд «Полный курс всей военной архитектуры, или Легчайший способ изучиться инженерному искусству, собранный из лучших иностранных авторов и на российский язык переведенный». Судя по сохранившимся письмам детям, был остер на язык.

[embed]https://profile.ru/culture/pochemu-nikolaj-leskov-segodnya-o...[/embed]

Жили Салтыковы в имении отца семейства в селе Спас-Угол недалеко от Талдома. Тогда это была Тверская губерния, а ныне – самый север Московской области. Лето проводили в принадлежавшем матери селе Заозерье под Угличем, которое писатель позже вывел в «Пошехонской старине» под названием Заболотье.

Многие произведения Салтыкова-Щедрина основаны на его личном опыте, но пропорцию этого опыта и художественного вымысла в них установить непросто. Нередко биографы недооценивают богатое воображение писателя и, замечая параллели между сюжетами щедринских книг и его жизнью, цитируют эти книги, словно автобиографию.

Сам писатель просил не отождествлять его с, например, Никанором Затрапезным из «Пошехонской старины», хотя многие детали жизни автора и героя романа совпадают. Принято считать, что помещица Арина Головлёва из «Господ Головлевых» – это вылитая мать Салтыкова-Щедрина. На это племянница писателя Ольга Зубова говорила: «Была Ольга Михайловна в самом деле барыня-самодурка, крикливая и несдержанная, допускавшая иногда в своих поступках несправедливость и пристрастность, но не жестокая, не злобная и никогда никого не загубившая», – и вслед за дядей просила не делать однозначных выводов, не смешивать художественный мир с документалистикой.

При этом в частных разговорах наш герой не скупился на нелестные реплики в адрес родителей, так что знавшим его людям было непросто поверить, что материал для сатирического описания помещичьих нравов почерпнут не в родной семье.

Как бы то ни было, живя в удалении от больших городов, юный Миша смог получить столь хорошее домашнее образование, что в 10 лет без труда поступил в Московский дворянский институт, закрытое учебное заведение. А оттуда через полтора года, в 1838-м, за блестящие успехи его перевели в знаменитый Царскосельский лицей, причем на казеннокоштное, то есть бесплатное, обучение.

[caption id="attachment_1807350" align="alignright" width="374"] Обложка журнала «Современник»[/caption]

За год до этого погиб Пушкин, служивший ролевой моделью для лицеистов многих поколений. Несмотря на то, что при Николае I лицей стал напоминать скорее казарму, чем место, где растут поэты, пример Пушкина продолжал вдохновлять молодежь к творчеству.

Писал стихи и Миша Салтыков. Ориентировался он, правда, не на Пушкина, а на Лермонтова и настолько проникся его романтическим байронизмом, что получил от сокурсников прозвище «мрачный лицеист», вышедшее и за пределы лицея. Он сумел опубликовать свои сочинения в журналах «Библиотека для чтения» и «Современник», но все же со временем понял, что в поэзии слабоват, и перешел на прозу, в которой сразу почувствовал себя уверенно.

Стихи ему в итоге вышли боком. Он мог бы получить по окончании лицея чин титулярного советника, который присваивался успешным ученикам, а Салтыков и был таковым. Но из-за плохого поведения, одним из главных признаков которого, по мнению руководства, было стихотворчество, ему дали более низкий чин коллежского секретаря.

Как казеннокоштный ученик, Салтыков должен был отработать шесть лет в государственном ведомстве. Михаил смог устроиться в Военное министерство, но только заштатным сотрудником на небольшую зарплату.

Скучную жизнь мелкого чиновника скрашивали вечерние походы в театр, которым Салтыков увлекся настолько, что нередко тратил на билеты деньги, отложенные на еду.

Помимо театра, молодого Салтыкова можно было часто встретить в кружке Михаила Петрашевского, философа и переводчика в Министерстве иностранных дел. В доме Петрашевского интеллектуалы обсуждали идеи утопического социализма. На свое счастье, Салтыков довольно быстро отошел от этой компании и вместе с экономистом Владимиром Милютиным образовал собственный дискуссионный кружок. А Петрашевский и связанные с ним люди, в том числе и будущий классик Фёдор Достоевский, в 1849 году были арестованы и приговорены к казни, замененной каторгой.

[embed]https://profile.ru/culture/dolya-riska-ekstremalnaya-zhizn-a...[/embed]

Начав писать для журнала «Отечественные записки» книжные рецензии, Салтыков понял, что волновавшие его вопросы современности можно высказывать не только на дружеских собраниях, но и в художественной литературе. Его дебют состоялся в 1847-м, когда Салтыков опубликовал повесть «Противоречия», не очень внятную, но серьезную по тону.

Однако, как и в лицее, в Военном министерстве творчество вскоре обернулось для молодого Салтыкова проблемами. Едва его карьера пошла в гору – после двух лет за штатом Михаилу наконец дали официальное место помощника секретаря, – как он угодил в немилость к начальству до такой степени, что военный министр Чернышёв хотел отправить начинающего писателя рядовым на Кавказ.

Скандал вызвала вторая повесть Салтыкова (тогда он еще не взял псевдоним) «Запутанное дело» о злоключениях «маленького человека», мыкающегося в столице в поисках работы и от отчаяния начинающего грезить о бунте. Несмотря на то, что здесь уже стал проявляться фирменный салтыковский сарказм («Россия – государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрёт себе с голоду в обильном государстве»), повесть, скорее всего, осталась бы малозамеченной (сам писатель впоследствии называл «Запутанное дело» ерундой), если бы не время ее публикации.

Случившиеся в 1848 году в нескольких европейских странах революции, вошедшие в историю как «Весна народов», весьма обеспокоили Николая I, и в российском обществе в качестве профилактики начали закручивать гайки, хотя они и без того были затянуты довольно туго. Созданный по поручению самодержца секретный комитет выявлял вольнодумцев в публицистике и литературе, так под горячую руку попался и чиновник Салтыков. Император попенял военному министру, что сотрудник его ведомства позволяет себе лишнее, но, узнав, что нашего героя собираются покарать, забрив в солдаты, посоветовал Чернышёву не усердствовать сверх меры. В итоге Салтыков оказался в Вятке, где провел в мягкой ссылке семь лет.

Но нет худа без добра: то, что поначалу казалось строгим наказанием, обернулось немалым благом. Если бы не Вятка, Салтыков, быть может, и не состоялся бы как большой и оригинальный писатель, будучи ограничен опытом клерка в столичном министерстве. В вятский же период Михаилу Евграфовичу пришлось по служебным надобностям изрядно поколесить по российской провинции, набравшись бесценных впечатлений и знаний, которые помогли создать его лучшие книги.

[embed]https://profile.ru/culture/dzhentlmen-iz-taganroga-165-let-s...[/embed]

В карьерном плане дела у Салтыкова в Вятке шли очень неплохо. Устроившись сначала младшим чиновником, фактически писарем, он благодаря своему уму и опыту, приобретенному в Петербурге, уже через полгода стал чиновником для особых поручений, а через два года получил пост советника Вятского губернского правления, оказавшись в 24 года фактически третьим по влиятельности лицом в губернии.

«Если бы ты увидал меня теперь, то, конечно, изумился бы моей перемене. Я сделался вполне деловым человеком, и едва ли в целой губернии найдется другой чиновник, которого служебная деятельность была бы для нее полезнее. Это я говорю по совести и без хвастовства, и всем этим я вполне обязан Середе (вятскому губернатору. – "Профиль"), который поселил во мне ту живую заботливость, то постоянное беспокойство о делах службы, которое ставит их для меня гораздо выше моих собственных», – писал Салтыков брату Дмитрию.

Одним из условий мягкой ссылки был запрет на литературную деятельность, и Салтыков, по-видимому, держал слово, всю энергию пуская на служебные дела. «Помощников у меня решительно нет, ибо всякий старается сбыть дело с рук. Весьма замечательно, что я менее всех нахожусь на службе и более всех понимаю дело, несмотря на то, что у меня есть подчиненные, которые по 15 лет обращаются с делами», – рассказывал он брату.

Салтыков решал хозяйственные вопросы губернии, собирал статистические данные, принимал отчеты подчиненных. Занимаясь делом старообрядцев, инициированным будущим знаменитым бытописателем Мельниковым-Печерским, а в те годы тоже чиновником по особым поручениям, наш герой побывал в Пермской, Казанской, Ярославской, Владимирской губерниях. Его трудовой энтузиазм был в том числе и формой бегства от тоски провинциальной жизни. «Ты не поверишь, какая меня одолевает скука в Вятке, – сетовал он в письме брату. – Здесь беспрерывно возникают такие сплетни, такое устроено шпионство и гадости, что подлинно рта нельзя раскрыть, чтобы не рассказали о тебе самые нелепые небылицы».

[caption id="attachment_1807351" align="alignright" width="417"] Карикатура на Салтыкова-Щедрина с героями его произведений[/caption]

Одним из немногих мест, где Салтыков чувствовал себя уютно, был дом вятского вице-губернатора Аполлона Болтина. У Болтина подрастали две дочери-близняшки, в одну из которых, Елизавету, Михаил влюбился и просил ее руки. Но Лизе было только 15, и ее отец предложил отложить сватовство хотя бы на год. За этот срок произошли значительные перемены: Болтина с семьей перевели во Владимир, а Салтыкову разрешили вернуться в столицу, где он получил должность чиновника по особым поручениям в Министерстве внутренних дел. Одним из первых его дел была проверка губернских комитетов ополчения, массово создававшихся с началом Крымской войны. Там Салтыков насмотрелся немало поучительного в плане хищения бюджета и прочих бюрократических махинаций.

Еще в Вятке у него собралось много материала для сатирических заметок о нравах провинциальных властей, и, вернувшись в Петербург, он использовал его при сочинении «Губернских очерков», произведения, прославившего его как писателя. «Очерки» с большим успехом публиковались в 1856-м в журнале «Русский вестник», а на следующий год вышли отдельной книгой. Чиновник Салтыков на этот раз предусмотрительно печатал их под псевдонимом Николай Щедрин, хотя вычислить настоящее имя автора было нетрудно.

«Очерки» – блестящая и тонкая сатира, наследующая гоголевскому «смеху сквозь слезы». У Салтыкова-Щедрина сразу появилась репутация обличителя пороков властей предержащих, и эта репутация порой мешала увидеть нежную, лирическую, сострадательную сторону писателя. Даже его псевдоним объясняли тем, что он-де «щедр на критику».

Можно сказать, что сам жизненный опыт повернул Салтыкова к сатире: наблюдая за нравами вятских чиновников, он убедился, что поступки этих людей по своей нелепости порой превосходят самую смешную выдумку.

Иван Тургенев вспоминал: «Я видел, как слушатели корчились от смеха при чтении некоторых очерков Салтыкова. Было что-то почти страшное в этом смехе, потому что публика, смеясь, в то же время чувствовала, как бич хлещет её самоё».

Наладилась и личная жизнь Салтыкова, по крайней мере, так казалось поначалу. Он женился на своей возлюбленной Елизавете Болтиной, дождавшись ее совершеннолетия, но это был довольно странный брак. Муж и жена оказались людьми абсолютно несхожих интересов, и вряд ли Салтыков не замечал этого до свадьбы. И это был не тот случай, когда противоположности притягиваются, дополняя друг друга.

[embed]https://profile.ru/culture/vladimir-gilyarovskij-pisatel-i-z...[/embed]

С присущей ему откровенностью Салтыков писал своему приятелю правоведу и поэту Александру Боровиковскому: «У жены моей идеалы не весьма требовательные. Часть дня (большую) в магазине просидеть, потом домой с гостями прийти, и чтоб дома в одной комнате много-много изюма, в другой – много-много винных ягод, в третьей – много-много конфет, а в четвертой – чай и кофе. И она ходит по комнатам и всех потчует, а по временам заходит в будуар и переодевается».

Елизавета, кажется, не испытывала к своему мужу сильных чувств. После нескольких лет совместной жизни она презрительно называла писателя неудачником, а его книги – глупостями, хотя знала, что живет на гонорары от этих глупостей.

Небогатые Болтины не дали Елизавете почти никакого приданого. Для матери писателя, купеческой дочери и помещицы, это было хуже оскорбления. Благословлять такой брак она не стала и на венчание не приехала, запретив ехать и всем остальным Салтыковым. От многочисленной семьи писателя на церемонию в виде исключения был командирован лишь младший брат Илья. Отозвала мать и всякую материальную поддержку непослушного сына. Так что литературная плодовитость нашего героя не в последнюю очередь была обусловлена необходимостью зарабатывать: в последние годы жизни Салтыков стремился накопить как можно больше средств, чтобы оставить их жене и детям.

[embed]https://profile.ru/culture/lesnaya-ezoterika-150-let-so-dnya...[/embed]

Детей у супругов не было целых 16 лет, и, когда Елизавета наконец родила сына Костю, а сразу за ним дочь Лизу, поползли слухи, что они не от Салтыкова. Но писатель терпел всё, хотя и называл свою семейную жизнь адом. Впрочем, и сам он не был ангелом. В мемуарах Софьи, дочери друга Салтыкова адвоката Алексея Унковского, наш герой показан человеком ворчливым и вспыльчивым, не скупившимся в адрес жены на выражения вроде «змея проклятая».

«Я никогда не видела Салтыкова спокойным; он всегда был раздражен на что-нибудь или на кого-нибудь», – вспоминала Авдотья Панаева, жена Некрасова. Тургенев писал поэту Якову Полонскому о Салтыкове: «Этому человеку даже как-то неприлично не ругаться. Самый голос его на то природой устроен: ты только послушай».

Справедливости ради надо заметить: были и люди, видевшие другую сторону нашего героя. Публицист Виктор Буренин говорил, что «в обращении Михаил Евграфович был прост и добродушен». О добродушии писателя, скрывавшемся за внешней грубоватостью, писал и хорошо знавший его критик Николай Михайловский.

Семейная жизнь складывалась непросто, зато на литературном и карьерном поприщах дела Салтыкова шли довольно гладко. Случай едва ли не уникальный: чиновник высокого ранга писал сатирические книги, обличающие недостатки государственного строя. Такие чудеса были возможны благодаря временной либерализации российских порядков в начале царствования Александра II. Общество ждало реформ, перемен, жило надеждами.

В 1858-м Салтыкова назначили рязанским вице-губернатором («Пусть едет служить да делает сам так, как пишет», – сказал император), а через два года перевели на такую же должность в Тверь. «Сведущ, деятелен, бескорыстен, требователен относительно сотрудников, взыскателен относительно подчиненных; этими качествами приобрел особенное доверие и внимание начальника губернии», – говорилось о нем в жандармском донесении.

[embed]https://profile.ru/culture/v-tiskah-toski-neprostaya-sudba-k...[/embed]

Но престижные должности не были пределом мечтаний Салтыкова. В 1862-м в возрасте 34 лет он вышел в отставку в чине статского советника. И, что характерно, был едва ли не единственным человеком в столь высоком чине, не имевшим ни одного ордена, что, скорее всего, говорит о том, что Салтыков был неудобным для своего начальства. Причиной тому и его далеко не самый мягкий характер, и принципиальность, нежелание перенимать такие вековые традиции бюрократии, как мздоимство, приписки, кляузы. Все это делало его очень ненадежным элементом системы, которая, как считали ее охранители, худо-бедно, но все-таки функционировала. Не мог Салтыков мириться и с тем, как реформы Александра II тихо саботируются, сводятся на нет различными представителями государственного аппарата.

Выйдя в отставку и отпустив свою знаменитую бороду (она тогда считалась «либеральным украшением» и чиновникам не полагалась), Салтыков хотел было основать собственный литературный журнал, но это не удалось, и он принял предложение возглавлявшего журнал «Современник» Николая Некрасова присоединиться к его редакции. Здесь, как и в административной работе, хватало проблем: среди сотрудников не было единомыслия, а снаружи журнал давила цензура.

Неуживчивость Салтыкова проявлялась и в литературной среде. К Тургеневу он относился насмешливо, а с Достоевским одно время враждовал, считая того плохим писателем, который художественность подменяет болезненной истерикой.

Автор «Записок из подполья» не оставался в долгу, говоря: «Все содержание сатиры Салтыкова заключается в том, что где-то существует квартальный, который наблюдает за ним и мешает ему жить». Правда, позже Салтыков высоко оценил «Идиота», а Достоевский в «Дневнике писателя» назвал нашего героя «большим художником».

Решив, что он поторопился бросать государственную службу, Салтыков принял предложение возглавить Пензенскую казенную палату, а затем переходил на аналогичные должности в Туле и Рязани. В эти годы он практически ничего не писал. Можно было решить, что он разочаровался в литературе, но самые главные его произведения были впереди.

В 1868-м Некрасов стал главным редактором «Отечественных записок», журнала, еще более прославленного, чем основанный Пушкиным «Современник», и опять предложил Салтыкову-Щедрину присоединиться к своей команде. Салтыков снова подал в отставку и больше уже на госслужбу не возвращался. В отставку он вышел в еще более высоком чине, чем прежде, – действительного статского советника. В армейской табели это генерал-майор.

[caption id="attachment_1807349" align="alignright" width="417"] Редколлегия журнала «Отечественные записки»: Николай Некрасов (вверху слева), Михаил Салтыков-Щедрин (вверху справа), Григорий Елисеев (внизу слева) и Глеб Успенский[/caption]

С «Отечественными записками» связана почти вся дальнейшая жизнь Салтыкова-Щедрина. В этом журнале публиковались все его значительные вещи, прежде чем быть изданными отдельными книгами: «История одного города», «Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», «Дневник провинциала в Петербурге», «Господа Головлёвы», «Убежище Монрепо», сказки «Премудрый пискарь», «Карась-идеалист», «Самоотверженный заяц», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» и другие. В 1878-м после смерти Некрасова он стал главным редактором издания.

На век Салтыкова пришлось и уничтожение одного из главных толстых журналов в истории русской литературы. «Записки» регулярно имели проблемы с цензурой, а майский номер 1874 года вообще был уничтожен. Отношения с властью ухудшились в 1880-х, когда императором стал Александр III. В 1884-м «Записки» были закрыты личным распоряжением главного цензора империи Евгения Феоктистова. Примечательно, что, до того как получить эту должность, Феоктистов сам работал в «Записках» и слыл либералом, а много позже, выйдя в отставку с поста цензора, написал разоблачительные мемуары, критикующие монархию и чиновников (напечатали их только при большевиках). Такой вот разносторонний человек.

Салтыков тяжело переживал закрытие журнала. Он писал: «Я лишен возможности ежемесячно беседовать с читателем. При моей старости и недугах это только утешение и оставалось мне. Живу я совершенным нелюдимом, почти никого не вижу, никуда не выезжаю, чувствуя, что я везде буду в тягость. Один ресурс у меня оставался – это читатель. Признаться сказать, едва ли не его одного я искренно и горячо любил, с ним одним не стеснялся».

Писатель пережил «Отечественные записки» лишь на пять лет. Поздние крупные произведения, в частности роман «Пошехонская старина», ему приходилось печатать в идейно неблизком ему «Вестнике Европы», жалуясь при этом: «Нет ничего ужаснее, как чувствовать себя иностранцем в журнале, в котором участвуешь».

Всю вторую половину жизни Салтыков жаловался на многочисленные болезни, а последние несколько лет прожил в ожидании скорой кончины, не забывая в своем стиле шутить с друзьями и посетителями, говоря: «Извините, я занят – умираю». Лечился у знаменитого доктора Боткина, а когда почувствовал, что момент перехода на тот свет уже близок, согласился на предложение супруги пригласить о. Иоанна Сергиева (Кронштадтского), чтобы тот помолился о нем, хотя и был далеким от религии человеком.

Несмотря на слабое здоровье и приступы уныния, Салтыков работал до последних дней. Незадолго до смерти начал трудиться над повестью «Забытые слова». Умер он 10 мая 1889-го от инсульта на 64-м году жизни.

Новость о его уходе кое-кто из цензоров и других «государственных мужей» встретил со вздохом облегчения: одной головной болью стало меньше. Вряд ли кому-нибудь пришло в голову, что этого писателя-занозу, от которого они наконец избавились, будут читать и полтора века спустя кто с восторгом, а кто с опаской, настолько актуальной останется его сатира. Большинство литераторов-обличителей XIX века сегодня выглядят архаично, но не Салтыков-Щедрин.

[caption id="attachment_1807352" align="aligncenter" width="1200"] Михаил Салтыков-Щедрин в рабочем кабинете, 1888 год[/caption]

Поначалу его главным героем был маленький человек – любимый персонаж русской классической литературы, но вскоре объектом прозы Салтыкова-Щедрина стало то, что практически никто из отечественных писателей в качестве объекта не рассматривал: государственная власть и ее представители, особенно, что называется, «на местах». Такое делал разве что Гоголь в «Ревизоре». Щедрин же посвятил этой теме множество произведений, главным из которых стала «История одного города».

Фактически это учебник по анатомии российской власти, слегка замаскированный под историческую хронику вымышленного города Глупова. Пользуясь приемом сатирической фантастики, Щедрин дал себе волю, точно и язвительно описав все типы представителей «начальства» и их психологию.

Получилось пугающе реалистично. Градоначальники бесконечно перекладывают мостовые, уничтожают цивилизации, «приняв их в нетрезвом виде за бунт», а самый долгий правитель Глупова Бородавкин втихомолку пишет устав «о нестеснении градоначальников законами».

Сегодня по Сети гуляют сборники метких фраз Салтыкова-Щедрина. Некоторые из них действительно принадлежат ему, например: «Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать?» А некоторые, например «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», приписываются ему ошибочно. Так бывает с хорошей литературой: сначала она подражает жизни, а потом жизнь начинает подражать ей.