Искусство плыть по течению: 185 лет со дня рождения Огюста Ренуара

25 февраля исполняется 185 лет со дня рождения Пьера Огюста Ренуара, французского художника, которого называют певцом счастья и света. Он стоял у истоков импрессионизма, а потом не раз менял направления, лишь в одном оставаясь неизменным: на его полотнах нет уныния и тоски, а есть лучистая радость жизни. Живопись была для него в первую очередь удовольствием. Ренуар – один из самых популярных художников в мире, но несколько лет назад в Америке появилось движение, требующее «отменить» его, поскольку художник якобы «плохо рисовал» и вообще сильно переоценен.

Ренуар родился в семье портного, которая перебралась из Лиможа в Париж, когда Огюсту было три года. Отец Леонар Ренуар не возражал, если малыш брал с его стола мелки и рисовал ими на стенах. Меньше всего он хотел, чтобы Огюст продолжил его ремесло. Старший сын Ренуаров работал гравером-геральдистом, специалистом по гербам, а Огюста, когда он немного подрос, отдали учеником мастера на фарфоровую фабрику. Родной ренуаровский Лимож славился фарфоровым производством, поэтому родители будущего художника решили: будет очень хорошо, если кто-то из их семьи преуспеет в этом ремесле.

И Огюст преуспел: в короткий срок он освоил разные техники нанесения рисунка на посуду, и подростку стали поручать рисовать не только цветы и орнаменты, но и сложные многофигурные изображения. Способности его были столь очевидны, что взрослые мастера полушутливо называли мальчика «господин Рубенс».

Конец его фарфоровой карьере положила автоматизация: хозяин фабрики купил станки, которые наносили рисунок якобы качественнее, чем живые мастера. Да и потребители охотнее покупали посуду, сделанную машиной, поскольку это было в новинку. Понимание, что ручной труд гораздо ценнее, пришло много позже. Ренуар же с тех пор невзлюбил технический прогресс и до конца жизни оставался в оппозиции к нему.

Вообще-то он мог бы стать и оперным певцом, по крайней мере регент церковного хора, в котором пел юный Огюст, активно убеждал его родителей дать отроку музыкальное образование. А тем регентом был Шарль Гуно, знаменитый впоследствии композитор, автор опер «Сафо» и «Фауст». Так что он, пожалуй, знал, о чем говорил. Но отцу Ренуара профессия музыканта казалась несолидной, и это был один из тех редких случаев, когда предубеждение сыграло положительную роль. Стань Ренуар пусть даже великим оперным певцом, все его искусство ушло бы безвозвратно с XIX веком. А картины будут радовать зрителя еще не одно столетие.

[embed]https://profile.ru/culture/energiya-i-bol-170-let-van-gogu-h...[/embed]

Другое дело, что путь художника тоже не выглядел в глазах портного Леонара Ренуара особо надежным. Когда Огюст привел домой разбиравшегося в живописи старого мастера с фарфоровой фабрики, чтобы тот оценил его ученические работы, и мастер вынес вердикт: юноше обязательно надо учиться на художника, в семье наступило что-то вроде траура. Хоронили мечту о крепком ремесленнике со стабильным окладом.

Впрочем, о высоком искусстве пока еще можно было только мечтать. Посещая по вечерам бесплатные занятия в городской художественной школе, днем Огюст зарабатывал на жизнь, расписывая стены замызганных забегаловок. Часто хозяевам кафе не нужны были никакие росписи, и тогда Ренуар предлагал заплатить ему за работу, только если она им очень понравится. Он умел работать так, что платили всегда.

Потом он неожиданно разжился, устроившись в мастерскую расписных штор и ширм. Такие шторы имели успех не только у мещан, но и у христианских миссионеров, отправлявшихся в Африку: из четырех ширм, расписанных библейскими сюжетами, легко получалось что-то вроде походной часовни.

У Ренуара была такая легкая и ловкая рука, что он производил рекордное количество этих пестрых штор. В отличие от других мастеров, ему не требовалось долгой подготовки и расчерчивания. Так он накопил достаточную сумму, чтобы заплатить за обучение в Школе изящных искусств.

По совету приятеля из городской художественной школы он выбрал своим учителем Шарля Глейера, художника строгих академических принципов. Парадоксальным образом этот академист воспитал, можно сказать, против своей воли целую компанию художников-бунтарей, основателей импрессионизма: Альфреда Сислея, Фредерика Базиля, Клода Моне и, разумеется, Ренуара. Своенравный Моне, впрочем, старался держаться перед учителем независимо, а вот не любивший конфликты Ренуар Глейера очень ценил. Но в нем созревал художник нового поколения и нового мировоззрения, и этого было не утаить.

[embed]https://profile.ru/culture/140-let-pablo-pikasso-velikomu-hu...[/embed]

Однажды между Огюстом и учителем состоялся такой диалог. Глядя на недостаточно, по его мнению, академичную работу Ренуара, Глейер спросил с сарказмом: «Вы, должно быть, занимаетесь искусством ради удовольствия?» Он считал живопись священнодействием, жертвенным служением высоким идеалам, и в таком контексте слово «удовольствие» звучало чуть ли не ругательством.

Ренуар же без вызова ответил: «Конечно! Если бы это не было для меня удовольствием, я никогда бы этим не занимался». Это было чистосердечное признание и, по сути, кредо нашего героя: живопись служила для него источником величайшего наслаждения.

При легкости кисти и лучезарности своего искусства Ренуар в жизни выглядел очень замкнутым и нелегко сходился с людьми. Однако с учившимися у Глейера вышеупомянутыми Сислеем, Базилем и особенно Моне он подружился накрепко. Все трое, в отличие от Ренуара, были из состоятельных семей и опекали малоимущего товарища.

Творческой лабораторией, в которой Ренуар и друзья «изобрели» импрессионизм, была не какая-нибудь мастерская, а лес Фонтенбло в 60 км к юго-востоку от Парижа. Своей живописностью он привлекал многих художников. Еще в 1830-х там поселились Теодор Руссо и Нарcис Диас де ла Пенья – основатели барбизонской пейзажной школы.

Однажды, когда молодой Ренуар работал в этом лесу на пленэре, к нему пристала группа подвыпивших хамов, которые принялись издеваться над его поношенной и местами даже рваной рабочей робой. Но неожиданно появившийся из зарослей суровый пожилой человек с палкой в руке быстро разогнал эту кодлу и с интересом посмотрел на мольберт Ренуара. Этим человеком оказался Нарcис Диас, один из кумиров Огюста.

[embed]https://profile.ru/culture/cvet-zvuka-zachem-kandinskij-izob...[/embed]

Едва ли какой другой лес на Земле удостоился такого пристального внимания художников. Специалисты подсчитали: за XIX век на Парижском художественном салоне было выставлено около полутора тысяч картин с изображениями Фонтенбло.

Будущих импрессионистов особенно волновал волшебный свет этого леса, то, как красиво солнечные лучи падают сквозь листья и ветви, играя на стволах деревьев и земле. Каждые несколько минут освещение менялось, менялся и сам пейзаж, и это непрекращающееся представление приводило молодых живописцев в восторг. Они понимали, что классические методы, которым их учили в школе, не могут по-настоящему передать то, что видят их глаза.

Академисты требовали держаться так называемого локального цвета, то есть такого, какой тот или иной объект имеет при нейтральном освещении – «по умолчанию», как сказали бы сейчас. Ренуар и компания не могли смириться с этим, видя, как перед их взором цвета пейзажа меняются почти ежесекундно, и при этом они намного ярче, чем допускалось в академических картинах. Для академистов яркие краски были хуже красной тряпки для быка, и они намеренно темнили свои полотна. Они исходили из представления, что искусство и жизнь – это две отдельные реальности, и художник должен изображать не то, что видит, а некие идеальные образы, строго соответствующие определенным эстетическим канонам. Импрессионистам же хотелось рисовать жизнь, как можно точнее передавая, какой ее видят их глаза.

«Я стал писать в светлой гамме потому, что пришло время так делать. Это результат не теории, а потребности – потребности, которая носилась в воздухе, подсознательно ощущалась всеми, а не только мной», – говорил Ренуар.

Заводилой в компании отцов импрессионизма был неистовый Моне. Пейзаж был для него главнейшим жанром. В Лувре он равнодушно проходил мимо всего, что не было пейзажами. Его одержимость передалась и остальным, но лишь на некоторое время. Все-таки Ренуара больше интересовали люди, лица, и он прославился именно как портретист.

Одним из важных условий для рождения импрессионизма стало появление в широкой продаже масляной краски в алюминиевых тюбиках. Эта, казалось бы, прозаическая деталь очень сильно повлияла на искусство. При всей нелюбви Ренуара к техническому прогрессу ему приходилось признавать, что «без красок в тюбиках не было бы Сезанна, Моне, Сислея, Писсарро, не было бы того, что журналисты назвали импрессионизмом».

[embed]https://profile.ru/culture/160-let-niko-pirosmani-avtoru-sam...[/embed]

Алюминиевый тюбик запатентовал в 1841 году американец Джон Гофф Ренд, и вскоре художники всего мира оценили удобство его изобретения, ведь до того приготовление красок было трудоемким процессом. В случае с импрессионистами это значило, что они могли брать с собой на природу все необходимое для создания картины. Многие их работы рождались прямо на пленэре – настоящая крамола для их коллег-академистов! На природе полагалось делать только этюды, а главная работа шла в мастерской. Но в своем стремлении как можно точнее «схватить» увиденное Моне и компания не желали ждать, пока они из лесной чащи доберутся до своих комнат, а от свежего впечатления останутся лишь воспоминания.

Сегодня все эти детали могут показаться сугубо техническими и интересными только искусствоведам, но во времена Ренуара живопись по-настоящему будоражила умы людей, еще не перегруженных тоннами информации и миллионами вариантов развлечений, как сейчас. Новые вещи в искусстве могли вызвать такие бурные обсуждения в обществе, какие нынче под силу только глобальным катаклизмам.

В те времена главным местом во Франции, где художник мог показать свои работы, был Салон Академии живописи и скульптуры, он же Парижский салон, он же просто Салон. Ему принадлежала монополия на создание репутации художника: если его не было на Салоне, считалось, что его нет вообще.

Отбиравшее произведения жюри было очень консервативным, и всю вторую половину XIX века людям, делавшим в искусстве что-то новое, приходилось воевать с этим жюри. В 1863-м случился один из особо крупных скандалов: Салон отклонил «Завтрак на траве» Эдуарда Мане и ряд других работ. Споры по этому поводу были столь горячи, что император Наполеон III распорядился учредить альтернативную выставку, получившую название Салон отверженных. Там уже не было никакого предварительного отбора, и в том году отверженные собрали в десятки раз больше посетителей, чем академисты. Но из-за того, что выставиться там было очень легко, художники продолжали обращаться за статусом и признанием в старый Салон.

Ренуар не был настроен воинственно по отношению к художественному истеблишменту. Если его творческим кредо было получать удовольствие от работы, то жизненным – плыть по течению, «не насиловать судьбу». Он сам это охотно признавал и своим детям советовал придерживаться такой же стратегии. «Ты следуешь течению. Те, кто хочет плыть ему навстречу, безумцы или гордецы, не то, еще хуже, разрушители. Время от времени ты делаешь движение рулем вправо или влево, но всегда следуя направлению течения», – объяснял он сыну Жану, ставшему впоследствии знаменитым кинорежиссером и написавшему книгу об отце.

Такого рода философию можно осуждать, называя приспособленчеством и оппортунизмом, но в случае Ренуара в этом было доверие жизни, судьбе. Идея заключалась в том, чтобы заниматься любимым делом, не растрачивая силы на ненужную борьбу. Ренуар сравнивал себя с поплавком – предметом, который, с одной стороны, поток несет куда хочет, а с другой – благодаря своей легкости в любой шторм остается на плаву. Для Ренуара это был особый род независимости – способность заниматься своим делом при любых обстоятельствах.

В 1864 году 23-летний Огюст дебютировал на Салоне с вполне традиционной работой «Эсмеральда, танцующая среди бродяг», которую впоследствии уничтожил. Но даже в ней консервативные академисты учуяли какую-то угрозу. Маститый Александр Кабанель заявил, что он принимает это полотно, только чтобы поощрить старания молодого живописца, но в целом оно внушает ему глубокое отвращение.

[caption id="attachment_1820909" align="aligncenter" width="1200"] Эдуард Мане пишет картину в окружении своих друзей и коллег, включая Огюста Ренуара, Эмиля Золя и Клода Моне[/caption]

В следующем году Ренуар получил возможность показать уже две картины: портрет Уильяма Сислея, отца его товарища, и «Летний вечер». Представил два пейзажа и Моне. Учитывая, что в том Салоне участвовал и Мане с вызвавшей много насмешек «Олимпией», имела место легкая путаница. Многие удовлетворенно замечали, что Эдуард Мане, оказывается, пишет не только голых женщин, но и хорошие пейзажи.

Четверка импрессионистов-мушкетеров не существовала обособленно. Моне дружил с Камилем Писсарро, через которого он и Ренуар познакомились с Полем Сезанном. Так первопроходцы в мире живописи узнали друг о друге.

В 1865-м в мастерской своего приятеля Жана Ле Кёра Ренуар познакомился с 16-летней Лизой Трео, ставшей на несколько лет его постоянной натурщицей и родившей ему дочь Жанну. Среди множества изображений Лизы Трео кисти Ренуара наиболее известны отклоненная Салоном в 1867 году «Диана-охотница», в которой заметно его увлечение реализмом в манере Курбе, и «Лиза с зонтиком» того же года.

Ренуар развивался как художник, но консервативный Салон все чаще игнорировал его картины. Огюст жил в бедности, время от времени возвращаясь к росписи штор и стен забегаловок. Иногда удавалось получить заказ на портрет. «Я почти ничего не делаю, потому что мне не хватает красок», – писал он в конце 1860-х Базилю.

Ренуар и Моне часто работали вместе. Близость и одновременно различие их манер хорошо видны при сравнении картин «Лягушатник» (1869) с изображением сценки у плавучего ресторана. Они написаны почти одновременно и практически с одной точки, и обе, безусловно, импрессионистичны. Но для Моне главное – изображение воды, ряби и бликов на ней, а Ренуара явно больше интересовал сюжет с участием людей. Вода и природа, на которых концентрируется Моне, у него поданы условно и не так хорошо, как у товарища.

[caption id="attachment_1820910" align="aligncenter" width="1200"] Картина Ренуара «Лягушатник»[/caption]

В 1870-м худосочный, хрупкий Ренуар отправился на Франко-прусскую войну. В отличие от своего друга Базиля, он вернулся живым.

Импрессионисты получили свое достославное название в 1874 году, причем сначала оно, как это нередко случается, было ругательным. Устав искать академическое признание, Моне и компания учредили собственный творческий кооператив и провели первую самостоятельную выставку в ателье фотографа Надара на бульваре Капуцинок. Помимо Ренуара, Моне и Сислея, там были выставлены еще три десятка художников: Дега, Сезанн, Писсарро, Моризо и другие.

[caption id="attachment_1820907" align="alignright" width="459"] Ренуар во время службы в армии, 1870–1871 годы[/caption]

Выставка была по большому счету осмеяна: публика шла на нее, только чтобы поглазеть, как какие-то выскочки издеваются над искусством. Ведь именно так писали о выставке в газетах. Прицепившись к картине Моне «Впечатление. Восход солнца», критик Луи Леруа презрительно назвал художников «впечатленцами», то есть импрессионистами. Это обзывательство приклеилось к ним, со временем став почетным.

Были и те, кто понял, что будущее искусства именно за Ренуаром и ему подобными, например коллекционер и галерист Поль Дюран-Рюэль, первым начавший собирать картины импрессионистов.

Другим таким человеком был Жорж Шарпантье, издатель и меценат. Он финансово поддерживал не только Ренуара, но и некоторых тогда еще не признанных писателей, например Эмиля Золя. Ренуар знал, что, если будет совсем туго с деньгами, он всегда сможет получить у Шарпантье хороший заказ, и порой в шутку называл себя его придворным художником. Одна из известнейших картин Ренуара – «Мадам Жорж Шарпантье и её дети» (1878).

Во второй половине 1870-х поселившийся на Монмартре Ренуар, слышавший тогда чаще насмешки, чем восторженные отзывы, написал свои главные импрессионистические картины: «Бал в Мулен де ля Галетт», «Портрет актрисы Жанны Самари», «Большие бульвары», «Тропинка в высокой траве», «Качели». По их солнечному светлому настроению никак не скажешь, что художник в ту пору бедствовал и страдал. Такое ощущение, что их создал самый счастливый человек на свете.

«В нем было что-то от ребенка – он умел радоваться простым вещам: солнечному дню, запаху свежей краски, улыбке хорошенькой натурщицы», – говорил художник Жорж Ривьер, которого Ренуар запечатлел на нескольких своих полотнах.

Сын Ренуара Жан писал: «Мне хотелось бы дать представление о выражении его лица, когда что-нибудь его забавляло, что случалось часто. Словно каждая пора его кожи излучала веселость, даже борода будто корчилась от внутреннего смеха. Его и без того живые светло-карие глаза тут буквально светились, излучали частицы света».

Даже сломанная в 1880 году правая рука не смутила Огюста. Для кого-то из художников это стало бы катастрофой, а Ренуар сообщал другу: «Я получаю удовольствие, работая левой рукой. Выходит очень забавно и даже лучше того, что я писал правой. По-моему, этот перелом очень кстати, он помогает мне совершенствоваться».

В 1880-х Ренуар начал отходить от импрессионизма. Импульсом к этому стали сильные впечатления от путешествия в Северную Африку и особенно в Италию. Мастера эпохи Возрождения показались ему художниками, свободными от всяких догм и теоретических построений, просто рисующими так, как они чувствуют. Это укрепило его в мысли забыть обо всяких «измах» и делать лишь то, что хочется.

[caption id="attachment_1820908" align="alignright" width="417"] Ренуар и Алина Шариго[/caption]

То, что ему захотелось рисовать по возвращении из Италии, принято называть энгровским периодом (Ренуар тогда очень интересовался Энгром), а сам художник позже называл этот свой период «кислым». Импрессионистский стиль сохранился в пейзажном фоне, а центральные фигуры «кислых» картин были реалистичны и четко прорисованы. Характерный пример – «Большие купальщицы» (1887).

Музой и главной моделью этого периода стала Алина Шариго. Она была на 18 лет младше художника. Ренуар никогда не спешил жениться на своих возлюбленных: Лиза Трео ждала предложения руки и сердца семь лет, да так и ушла, не дождавшись, а терпение Алины было вознаграждено через 10 лет. Зато это была любовь на всю жизнь. Она родила Ренуару трех сыновей Пьера, Жана и Клода.

Друзья-импрессионисты не оценили «кислый» период Ренуара, решив, что он, устав от бедности, подался в конъюнктуру. Успех выставки 1892 года как бы подтвердил эти опасения, хотя на ней были не только работы последних лет, но и более раннего импрессионизма. Знаком официального признания стала покупка Люксембургским музеем ренуаровской картины «Девушки за фортепиано». Этот период принято называть «перламутровым» из-за появившейся на картинах художника переливчатости цвета.

[caption id="attachment_1820911" align="alignright" width="422"] Картина Ренуара «Девушки за фортепиано»[/caption]

В 1900 году французские власти пожаловали Ренуару высшую награду страны – орден Почётного легиона. По словам сына Ренуара Жана, перспектива награждения очень расстроила художника: «Согласившись принять орден, он как бы шел на мировую со своими врагами, признавал официальное искусство, Салон, Департамент изящных искусств. Отказываясь, он делал бы то, что ненавидел больше всего на свете, – театральный жест».

Поколебавшись, Ренуар решил, как всегда, довериться течению и принять награду. Зная, что бескомпромиссный Моне наверняка осудит его за это, он написал ему письмо: «Дорогой мой друг. Я дал себя наградить. Поверь, что я уведомляю тебя об этом не для того, чтобы сказать, прав ли я или нет, но чтобы этот обрывок ленты не встал поперек нашей старой дружбы…»

Несмотря на признание и статус, Ренуар продолжал экспериментировать и развиваться, специально путешествуя в Испанию, чтобы изучать Гойю и Веласкеса, в Нидерланды – смотреть Рембрандта и Вермеера.

Последние полтора десятилетия жизни Ренуара занял «красный» период, названный так по преобладающему в его работах цвету. Вместе с успехом к художнику пришли тяжелые испытания. В 1897 году он упал с велосипеда и снова сломал правую руку, но на этот раз последствием травмы стал тяжелый ревматоидный артрит, из-за которого Ренуар оказался в инвалидном кресле, а необходимые для рисования движения руками причиняли ему боль. Но он и не думал сдаваться. Деформированные перебинтованные кисти продолжали создавать картины. Чтобы совсем не утратить подвижность рук, он учился жонглировать.

[embed]https://profile.ru/culture/mechta-o-chistote-i-ravnovesii-15...[/embed]

Болезнь практически не отразилась на настроении полотен Ренуара, если только не считать их красный оттенок приметой претерпеваемых им страданий. Но Ренуар продолжал писать красивые портреты, купающихся женщин, спокойную безмятежную жизнь. «Боль проходит, красота остается», – говорил художник. Тогда как среди его коллег-ровесников пошли разговоры, что старый Ренуар-де выживает из ума, молодые авангардисты Матисс и Пикассо проявляли к нему подчеркнутое уважение, ставя его впереди прочих импрессионистов.

Ренуар умер 3 декабря 1919 года от воспаления легких, ему было 78 лет. Потомкам остались не только его картины, но и снятый за несколько лет до смерти художника фильм писателя и режиссера Саша Гитри, где Ренуар запечатлен работающим с перевязанными артритными кистями.

После смерти слава Ренуара только росла, пока он не стал одним из популярнейших художников в мире. Одни объясняют это тем, что он льстил зрителю, рисуя только приятное, другие – что создал мир красоты, где нет места ничему темному, угрюмому, тревожному.

Долгое время считалось, что Ренуар нравится всем, пока 10 лет назад не появился некто Макс Геллер из Америки. Вообще шумных активистов, требующих запретить то или иное, хватает в каждой стране, но Геллер отличился тем, что выбрал в качестве мишени бесконфликтного Ренуара.

[caption id="attachment_1820912" align="aligncenter" width="1200"] Акция поборников «новой этики» у Метрополитен-музея. Надпись на плакате «Больше женщин, меньше ренуаров». Нью-Йорк, 2018 год[/caption]

Найдя себе единомышленников, Геллер начал устраивать пикеты сначала в Бостоне, а потом у Метрополитен-музея в Нью-Йорке с требованием убрать ренуаровские картины из экспозиций и заодно освободить больше места для «небелых художников». Это называется борьбой за «культурную справедливость». Надо заметить, что в Америке хранится довольно много полотен импрессионистов и именно успех этих художников в Новом Свете побудил в свое время снобов Старого Света присмотреться к ним повнимательней.

Геллер со товарищи неутомимо «утюжат» Ренуара в соцсетях: «Почему столько людей уверены, что он хороший художник? В реальной жизни деревья красивы. Когда вы смотрите на картину Ренуара, можно подумать, что деревья – это просто набор зеленых загогулин». Есть ощущение, что это зеваки со скандальной Парижской выставки 1874 года, попавшие в нашу эпоху на машине времени.

Не исключено, что волна ренуароненавистничества не что иное, как скрытая реклама великого художника, а может быть, банальная самореклама самого Геллера, который так бы и пребывал в безвестности, если бы однажды не повесил на шею плакат «Бог ненавидит Ренуара». Как бы то ни было, слово «ненависть» ну никак не вяжется с нашим героем, а вот любовь, радость, нежность – да.