Где жизненные интересы России?

Слова телеведущего Владимира Соловьёва, сказанные на минувшей неделе в эфире его авторской программы, стали причиной дипломатического скандала между Москвой и Ереваном. Он назвал потерю Армении и Центральной Азии «гигантской проблемой» для России. И предложил задуматься о проведении «специальных военных операций» не только на Украине, но и в других точках жизненных интересов России. В Ереване официальные лица заговорили о «враждебных высказываниях». МИД Армении потребовал объяснений. Хотя весь регион прекрасно понимает: вслух было сказано то, что в Москве обсуждают неофициально уже не первый год.


Но главное даже не это, а то, что в очень эмоциональной форме В. Соловьёв высказал мысль не полностью. Он обозначил направление – «наше ближнее зарубежье». Но не назвал конкретные территории, которые уже сегодня подпадают под те же критерии, по которым США привычно объявляют: «Нам это нужно для национальной безопасности, значит, это наше». В Вашингтоне серьёзно обсуждают «аннексию» Гренландии. Президент США в открытую говорит, что контроль над ней жизненно необходим, и обещает «получить её так или иначе, одним или другим способом». Делает это открыто, под аплодисменты собственного Конгресса и скрип зубов в Копенгагене. Когда президент сверхдержавы США объявляет чужую землю предметом покупки или давления, это у них называют не агрессией, а «стратегической инициативой». И частью модернизированной доктрины Монро, по которой континенты записываются в «зоны, закрытые для других держав».

На этом фоне В. Соловьёв со своей фразой выглядит вовсе не ястребом, а умеренным журналистом. Он всего лишь предложил сделать то, что США творят двести лет подряд: честно очертить границы своих жизненных интересов и сказать – здесь чужих армий, чужих баз и чужих решений быть не может, и точка. Его за это дружно обложили и на украинских, и на армянских ресурсах. Мол, ведущий федерального эфира не работает сам по себе. Он не импровизирует подобные тезисы, а в российских верхах созрел запрос на куда более жёсткий разговор с «бывшими союзниками». И если сегодня с экранов звучит мысль о том, что бывшие республики Советского Союза нам важнее Венесуэлы и Сирии, то это сигнал не только внешним игрокам. Но и собственной бюрократии: пора перестать питать иллюзии насчёт их «российской нейтральности».

В отличие от В. Соловьёва американские лидеры вообще не считают нужным прятаться за эвфемизмами. Когда в Вашингтоне говорят о Гренландии, там не стесняются формулировок: нам это нужно для национальной и глобальной безо­пасности. Мы должны контролировать этот остров ради «золотого купола» ПРО и борьбы с Россией в Арктике. И что не мытьём, так катаньем мы это сделаем. Никто не пытается обернуть эту логику в шёлк «международного права». Наоборот, серьёзные американские think tank (мозговые центры) прямо пишут: доктрина Монро в XXI веке – это право стратегического запрета на присутствие других великих держав в ключевых регионах. Это Латинская Америка, Карибы, Гренландия. Для США эти территории стали субъектом их внутренней политики.

На этом фоне российская привычка стесняться собственного исторического пространства выглядит странно. Мы оказались живущими в мире, когда одна сверхдержава считает нормой объявлять своим «задним двором» целый континент. А другая боится произнести вслух, что потеря Армении или Центральной Азии – «гигантская проблема». Такой мир обречён на перекос, приводящий к войне. Именно поэтому слова В. Соловьёва – при всей их эпатажности – важны не как личное мнение телеведущего, а как пробный шар новой, куда более прямой имперской речи. Это о том, что пора перестать изображать из себя «одну из региональных держав». Что пришла пора начать говорить с миром языком, который он понимает, – языком обозначенных зон, жёстких красных линий и готовности их защищать.

И, наконец, о самом факте скандала. То, что после этой передачи В. Соловьёв на какое-то время исчез из эфира, подтверждает вот что. Сказанное попало в нерв, задело интересы тех, кто предпочитает тихую сдачу позиций в Закавказье и Средней Азии под видом «многовекторности». Но, как когда-то заметил генеральный секретарь Михаил Горбачёв, в совершенно другом контексте – главное нАчать. Всегда кто-то первым называет вещи своими именами. Сами подумайте – один раз в американском Конгрессе прозвучала фраза о том, что США «возьмут Гренландию тем или иным способом», и мир уже практически привык к мысли, что подобные заявления – допустимая норма для великих держав. Значит, пришло время, чтобы и мы перестали стесняться собственного масштаба и прямо сформулировали: где находятся зоны безопасности России, что считается её жизненным пространством и какие территории перестают быть «чужими» в момент, когда там начинают играть против нас.

Пока в российских ток‑шоу ещё спорят, можно ли вообще употреблять слова «российская зона стратегических интересов», западные эксперты давным‑давно называют её открыто. Финский залив, Прибалтика, Закавказье, Молдавия, Украина и Центральная Азия в их аналитике фигурируют как набор «критических точек контроля» возможности России выходить в мир. В статьях по Балтийскому региону, опубликованных в университетских журналах и think tank’ах, без стеснения говорится: после вступления Финляндии и Швеции в НАТО Балтийское море превращается в «озеро Альянса». А российский выход к Северной Атлантике оказывается фактически простреливаемым со всех сторон – от датских проливов до береговой ПВО в Эстонии и Латвии.

В этих же текстах прямо перечисляются порты – Таллин, Рига, Клайпеда, польские гавани – как элементы единой цепи, через которую можно перекрыть логистику Калининграда и значительно осложнить доступ к Петербургу. Иными словами, для Запада это давно не «чужие страны с собственным выбором», а винтики в механизме блокировки России.

Если смотреть на карту чужими глазами – всё становится предельно цинично и понятно. В Вашингтоне два века не стеснялись говорить, что Панамский перешеек – это не «чей‑то суверенитет», а жизненный коридор США между двумя океанами. США сначала помогли отделить Панаму от Колумбии, затем навязали договор, по которому фактически контролировали канал и прилегающую зону, объяснив это «гарантией глобальной торговли» и собственной безопасности. Любая попытка поставить под сомнение этот контроль воспринималась как угроза. Отсюда прямое вторжение в 1989 году, когда президент Норьега оказался неугоден Вашингтону и морпехи просто вошли в страну под аплодисменты западной прессы. В докладах о доктрине Монро это прямо называется «естественным правом США» – обеспечивать, чтобы ключи к их морям находились в американских руках.

Тогда почему мы должны стесняться аналогичного языка в отношении Финского залива? В западных исследованиях по Балтике признаётся: появление Финляндии и Швеции в НАТО радикально меняет баланс и создаёт угрозу блокирования выхода России к Северной Атлантике, особенно если на финском побережье разместятся элементы ПРО и ударная авиация. То есть люди в Брюсселе и Вашингтоне абсолютно серьёзно обсуждают, как использовать финско‑эстонскую «горловину» для контроля над русским флотом, и называют это «укреплением стабильности». Наш ответ в такой логике просто обязан быть зеркальным: Финский залив – это наш Панамский канал, ключ от которого не может лежать в чужом кармане. Либо он находится под российским военным, политическим и экономическим контролем, либо вся Балтика превращается в инструмент шантажа Петербурга и всего нашего северо‑запада.

Прибалтийские порты в этой картине – не «маленькие европейские гавани», а замочные скважины, через которые нам перекрывают собственное море. В отчётах о санкционном давлении на Россию с удовлетворением пишут, как Литва ограничивала транзит в Калининград, тестируя реакцию Москвы и проверяя, насколько далеко можно зайти в блокаде анклава. Эстонию и Латвию рассматривают как площадки для размещения дополнительных батальонных групп НАТО и авиации, способной подлетать к Петербургу за считаные минуты. Это называют «усилением сдерживания», хотя, по сути, речь идёт о создании полноценного механизма удушения России на северо‑западном направлении. В такой ситуации разговор про «сферы влияния» звучит мягко и глупо – надо честно говорить о возврате контроля над тем, что является элементами нашего выхода в мир.

Отдельная история – Украина. В западных документах и статьях она давно фигурирует как «плацдарм», «форпост» и «ключевой фронт в борьбе с российским ревизионизмом». Там напрямую пишут: интеграция Украины в НАТО или в де‑факто военный союз с Альянсом должна окончательно закрыть России возможность влиять на восточноевропейскую архитектуру безопасности и превратить её в объект, а не субъект. То, что для нас является вопросом выживания – размещение ракет, баз и разведцентров в Харькове, Днепре, Одессе, – в американских и европейских отчётах описывается как «право суверенного выбора». То есть они всерьёз обсуждают сценарии, при которых иностранные системы, способные поражать цели под Москвой и в Центральной России, размещаются на территории бывшей советской республики, и называют это «укреплением стабильности». В переводе на русский это называется подготовкой плацдарма для нанесения максимального ущерба России при минимальном риске для себя.

При этом многие западные авторы вынуждены признавать: для России вопрос Украины – не просто политика, а вопрос существования государства в нынешнем виде. И прямо говорят: украинское направление – тот рубеж, за которым российское руководство готово идти на открытый конфликт, потому что потеря контроля над этой территорией означает стратегическую уязвимость Центральной России, Урала и южных рубежей. Иными словами, они сами признают: Украина – это нерв, удар по которому способен парализовать всю систему безопасности России. При этом продолжают продавливать размещение оружия, подготовку украинской армии и военную интеграцию с НАТО, считая, что мы в итоге проглотим и это.

Вывод напрашивается сам: Финский залив, Прибалтика, Украина – это для нас не «интересы» в мягком дипломатическом смысле, а территории и регионы, без которых страна превращается в геополитического инвалида. Настоящая взрослая формула может звучать только так: эти направления – не предмет торга и не поле для экспериментов чужих блоков. Кто заходит туда с военными базами, чужими флагами и системами, меняющими баланс сил, – вступает с нами в прямой конфликт и должен заранее понимать цену своих шагов. Именно с такого жёсткого, бескомпромиссного понимания и должен строиться разговор о российских зонах жизненного пространства в XXI веке.

На Западе этот намёк, кажется, поняли. И начали говорить о необходимости переговоров, пока не поздно. Но вот о чём не следует забывать. Каждый раз, когда в Европе начинают сладко говорить о «новой архитектуре безопасности», полезно вспомнить, с чего эта архитектура обычно начинается для России. На картинках эпохи Наполеона это выглядит трогательно: два императора – Александр и Бонапарт – стоят на плоту посреди Немана, обнимаются, шутят, называют друг друга «друзьями» и часами ведут задушевные разговоры о философии и судьбах Европы. Французские и британские историки описывают Тильзит как момент почти романтического сближения: совместные банкеты, взаимные визиты в лагеря, награждение русских гренадеров орденами Почётного легиона. Плюс восторженные письма Наполеона Жозефине о «молодом, умном императоре», с которым он «мог бы править миром». На французских форумах, посвящённых Наполеону, до сих пор пересказывают, как он называл Александра «братом» и уверял, что между Францией и Россией нет и не может быть противоречий, кроме интриг Англии.

Результат этого «братания» хорошо известен: через пять лет тот самый «брат» ведёт в Россию около 600 тысяч солдат, грандиозную армию, которую в англоязычных работах прямо называют «самой большой европейской интервенцией на восток до Гитлера». В западных трудах подчёркивают, что Тильзит не был ошибкой Александра, а был частью хитрой французской игры. Но даже они вынуждены признать: союз, оформленный в 1807 году под видом «общей архитектуры мира», стал для России ловушкой, связавшей её по рукам и ногам и позволившей Наполеону спокойно расчленить Пруссию. Создать контролируемое им Герцогство Варшавское и подготовить плацдарм у наших границ. То есть сначала – поцелуи на плоту и разговоры о «великом союзе двух империй против Британии», а потом – марш на Москву и пепелище по всей европейской части страны.

С Гитлером схема ещё циничнее. Пакт Молотова – Риббентропа в западной публицистике подаётся сегодня как «сделка двух диктаторов», которые решили поделить Восточную Европу. При всём этом западные аналитики подробно разбирают, как это выглядело из Берлина. Для Гитлера пакт был не союзом, а обезболивающим для Москвы. Риббентроп в мемуарах и дипломатической переписке пишет о том, как важно «успокоить» Сталина и дать ему иллюзию безопасности, пока Германия разбирается с Польшей и Францией. Уже в 1940–1941 годах в немецких документах появляется другой тон: «русский вопрос» лишь отложен, армия готовится к восточной кампании. А карты восточных провинций, поделённых по секретному протоколу, становятся черновиками будущей операции «Барбаросса». То есть на входе – речь о «двух одиночествах», которых весь мир якобы ненавидит и которые вынуждены «держаться вместе» против капиталистов, а на выходе – самый крупный удар по СССР в истории, тотальная война на уничтожение.

Если отмотать дальше – в наши дни – технология почти не изменилась, поменялась только упаковка. Сегодня вместо обнимашек на плоту двух императоров и ночных визитов Риббентропа в Кремль нам продают разговоры о «новой европейской архитектуре безопасности». И «необходимости включить Россию в общую систему правил». В их аналитике прямо говорится: Европа должна выстроить такую модель безопасности, в которой Россия будет структурно ослаблена, её возможности влияния – минимизированы, а сама архитектура будет «строиться без России и против России, чтобы не дать ей больше шансов нарушить порядок».

Британские и немецкие авторы пишут ещё прямее: нынешняя задача – создать «Евроатлантическую систему, устойчивую к российским ревизионистским действиям», в которой Украина станет ключевым элементом, а любые формы старого формата «Россия – НАТО» признаются нежелательными. При этом официальные лица продолжают рассказывать «под камеру», что речь идёт о мирных инициативах. На самом деле речь о том, чтобы окончательно закрепить за европейским сегментом НАТО, если он выживет после раскола с США, право размещать базы, ПРО, авиацию и ракеты на тех же территориях, которые столетиями лежали в зоне наших жизненных интересов – от Балтики до Чёрного моря.

Это и есть технология усыпления русских, доведённая до стандарта. Сначала – красивые слова о «партнёрстве» и «общей безопасности», конференции с фуршетами и заявления о взаимном уважении. Потом – карты с линиями раздела, секретные протоколы, оборонительные планы, в которых Россия обозначена как противник, и плотно застроенная военная инфраструктура у наших границ. Украина в этой конфигурации перестаёт быть «буфером», за который торгуются чужие столицы. Она становится тем, чем и должна быть для возрождающейся Империи, – санитарным кордоном, через который ни один чужой солдат, ни одна чужая ракета и ни один чужой штаб не проходят даже под видом «миротворческой миссии» или «инструкторов». Это не вопрос вкуса или идеологии, это вопрос гигиены: сколько раз территория между Карпатами и Доном превращалась в разгонный коридор для тех, кто шёл проверять нас на прочность? Столько же раз Россия потом закапывала свои миллионы в эту землю – и каждый раз, позволив оставить здесь чужую инфраструктуру, расплачивалась новой войной.

Отдельно стоят Западные области – Галичина, Волынь, Львов с его давними традициями «Европы по‑австрийски». В новой логике они вообще должны рассматриваться отдельно. Именно отсюда каждый раз вылезает один и тот же токсичный набор – культ Бандеры, дивизии СС «Галичина», факельные шествия в честь тех, кто шёл с Гитлером, и ненависть ко всему русскому. Хочешь жить в этом мире мифов – живи, но в закрытом заповеднике, где все эти «герои» не выходят за пределы красных границ. Эта территория должна остаться тем, кто не может отказаться от фюреров и свастик, – с одним жёстким условием: никакого экспорта этой идеологии ни на Одессу, ни на Харьков, ни тем более на Москву.

Остальная Украина – от Харькова и Днепра до Одессы и Николаева – в такой модели получает совершенно другой статус. Это не плацдарм НАТО и не полигон для экспериментов англосаксов. Это зона демилитаризации и жёсткого контроля со стороны России – за тем, что здесь строится, что сюда завозят и какие договоры подписывают местные власти. Наш интерес здесь означает не «оккупацию», а простую вещь: энергетика, транзит, крупная промышленность, оборонка и критическая инфраструктура этой территории не могут быть инструментом против России – ни через базы, ни через союзы, ни через тайные протоколы.

Любая попытка развернуть здесь ракеты, поставить чужие РЛС, открыть тренировочные центры под флагами НАТО или их «младших партнёров» должна автоматически считаться ударом по жизненно важным органам России, с соответствующей реакцией без нот протеста и «озабоченностей». Только когда Украина перестанет быть фронтиром в чужой войне и станет санитарным кордоном Империи – с отдельным проживанием желающих маршировать с портретами Бандеры, – можно будет говорить о какой‑то долговременной стабильности на этой земле, а не о бесконечной подготовке к следующему заходу на восток.

В какой‑то момент западный европейский мир должен выбрать одно из двух: он и дальше живёт по инерции, делая вид, что центром вселенной по‑прежнему остаётся уставший от себя Евросоюз. Или признаёт простую геометрию силы – треугольник США – Россия – Китай как единственную конструкцию, способную удержать реальность от обвала. Империи не исчезли, а лишь сменили фасады: Вашингтон по‑старому размечает полушария «доктринами», Пекин строит свою экономическую паутину от Африки до Латинской Америки, мы, то есть Россия, возвращаем себе пространство от Арктики до Чёрного моря. Всё остальное – риторика, нужная для того, чтобы скрыть от европейского обывателя неприятную правду: его континент больше не хозяин истории, а приз в чужой игре.

Имперский треугольник не о красоте и не о справедливости. Он о минимуме, который ещё может работать. США обеспечивают стабильность долларовой системы, Китай – промышленное ядро и азиатский суперцентр, Россия – баланс сил на Евра­зийском материке и ядерный «предохранитель», без которого любой кризис в Европе или на Ближнем Востоке рискует вылезти из кувшина, словно джинн. Если эти три силы договариваются о базовых правилах сосуществования – коридорах торговли, неприкосновенности ключевых зон, запрете на прямое расчленение друг друга руками прокси, – у мира остаётся шанс прожить ближайшие сто лет без тотальной катастрофы. Если нет – все остальные «форматы» и «архитектуры безопасности» рассыпаются при первом серьёзном столкновении.

Европа в этой схеме имеет всего два варианта: она либо признаёт, что её задача – встроиться в треугольник не как четвёртый полюс, которого давно не существует. А как цивилизационный блок между США и Россией. При этом отказаться от привычки ходить в походы на восток. Либо ещё раз пытается сыграть в реванш – через Украину или Балтику. Вторая дорожка предсказуема: ещё одна попытка сломать нас руками «санитарных кордонов» и «демократических буферов» закончится не поражением Москвы, а обнулением самого европейского проекта. Без права на нового Наполеона или второго Гитлера. Без сказок о «вечном союзе демократий». Просто потому, что терпение Империи, которая официально вернула себе своё пространство и свои права, не бесконечно. Собственно, об этом и говорил журналист В. Соловьёв. А мы над этим поразмышляли.

Читайте больше новостей в нашем Дзен и Telegram