Дорога в дивный сад: 90 лет со дня рождения Анри Волохонского

Некоторые люди ради популярности готовы продать душу дьяволу, а вот поэт Анри Волохонский делал все, чтобы избежать широкого признания, и при этом стал автором всенародно любимой песни «Город золотой». Впрочем, вся слава досталась не ему, а исполнителям Борису Гребенщикову* и Алексею Хвостенко. Вместе с последним Анри сочинил немало других популярных вещей – «Орландину», «Чайник вина», «Конь унёс любимого» – и сыграл важную роль в истории группы «АукцЫон». Волохонский напоминал человека Ренессанса: для него поэзия естественным образом сочеталась с научными трудами по симметрии, строению атома и молекулы ДНК, интересом к схоластике, гностицизму, суфизму, алхимии и каббале, переводами Катулла, Джойса и православных литургических текстов. «Из всех нестандартных личностей своего времени он был одной из самых нестандартных, не вписывавшихся ни в какие рамки», – свидетельствовала литературовед Татьяна Никольская. 19 марта Анри Волохонскому исполнилось бы 90 лет.

«Я имею несчастье быть публичным человеком, а это, знаете ли, хуже, чем быть публичной женщиной», – сказал как-то Пушкин. Волохонский старался избавить себя от этого несчастья, оставаясь поэтом максимально непубличным. Предложение дать интервью ставило его в тупик, причем даже когда оно исходило не от какого-нибудь залетного журналиста, а от вдумчивого исследователя его творчества. Волохонский избегал говорить серьезно и о своих стихах, и о самом себе.

[embed]https://profile.ru/culture/sojuz-ryzhego-85-let-so-dnya-rozh...[/embed]

А чем меньше достоверных фактов, тем больше мифов и легенд. Одна из них гласила, что в советское время Анри читал в секретном НИИ курс лекций по ангеловедению.

Родившийся в 1936 году в Ленинграде Волохонский свое несоветское имя получил в честь французского писателя-коммуниста Анри Барбюса. С этим именем связана еще одна полулегендарная история. Когда поэт пришел в загс регистрировать дочку Эрику и попросил записать ее как Эрику-Анри, а не Анриевну, ему сначала отказали: «Не положено». Тогда Волохонский вопросил: «А если бы я был китайцем по имени Ху?» – этот веский аргумент якобы подействовал.

Легенды о Волохонском начали ходить уже в школе. Анри был хорошо воспитанным мальчиком из интеллигентной еврейской семьи, отличником и при этом интеллектуальным хулиганом. Его хулиганство состояло не в том, чтобы драться или бить стекла, а в том, чтобы донимать педагогов каверзными вопросами. К ужасу одноклассников, он мог скептически высказаться на уроке о научных познаниях товарища Сталина. За подобные разговоры люди постарше уезжали на Колыму, но юного Анри судьба миловала.

Его собственные интересы в науках простирались далеко за пределы школьной программы. Но в качестве основной дисциплины он выбрал химию, поступив в Ленинградский химико-фармацевтический институт. Рука об руку с химией у Анри шла и алхимия, но однажды, едва заживо не сгорев в лаборатории, он получил, по его словам, стойкое отвращение к опытам.

По окончании института Волохонский сменил несколько работ: сначала на пенициллиновом заводе в Красноярске, потом в секретном ленинградском институте, из которого сбежал в Мурманск, чтобы ходить в научные экспедиции по северным морям. Сбежал, когда понял, что его ученые труды идут на пользу военно-промышленному комплексу. «Я был тогда еще наивен и думал, что можно найти такое место, где будешь работать без оружия – не над смертоубийством», – усмехался поэт-ученый позже.

[caption id="attachment_1835799" align="alignright" width="400"] Анри Волохонский[/caption]

Но он все-таки нашел себе относительно мирную профессию, окончив аспирантуру Института озерного рыбного хозяйства и став лимнологом – специалистом по биохимии пресных водоемов. Это пошло на пользу и поэтическим занятиям, ведь многие стихи и песни Волохонского и Хвостенко были сочинены во время работы Анри на российских озерах, а позже, в эмиграции, на Генисаретском озере в Израиле.

Стихи Волохонский начал писать в середине 1950-х после знакомства с поэтом Роальдом Мандельштамом и его компанией, состоявшей преимущественно из андеграундных ленинградских художников Александра Арефьева по прозвищу Арех, Рихарда Васми, Шолома Шварца, Владимира Шагина, – в искусствоведении ее принято называть Арефьевским кругом.

То были талантливейшие люди и при этом чернейшая богема, практиковавшая крепкое пьянство вперемешку с употреблением аптечных средств, которые выписывались Мандельштаму как тяжело больному костным туберкулезом. От этой болезни поэт и умер, не дожив до 30.

Волохонскому и тогда, и позже эти богемные излишества были совершенно чужды, но он обладал способностью впитывать только самое чистое – искусство, оставаясь непроницаемым для всего, что вредит здоровью. Это особенно проявилось в его отношениях с Алексеем Хвостенко, легендарным Хвостом, который в плане образа жизни был полной противоположностью тихому домашнему, исправно ходившему на службу Анри.

[caption id="attachment_1835801" align="aligncenter" width="1200"] Алексей Хвостенко[/caption]

Познакомившись в 1960 году, они стали самыми близкими друзьями и многолетними соавторами, при том что трудно было представить людей настолько непохожих даже по характеру. Хвостенко был легким, компанейским, всегда открытым к общению. Волохонский же, наоборот, герметичный человек, максимально отгородившийся от мира и ненужных знакомств вычурной манерой поведения. «Если Хвост при всем своем природном артистизме держался просто и естественно, Анри непрерывно устраивал театр для себя. И внешность свою, и манеру говорить он тщательно стилизовал, словечка не говоря в простоте и все с ужимкой, со всеразъедающей иронией», – вспоминала Татьяна Никольская, специалист по русскому авангарду.

[embed]https://profile.ru/culture/pokoj-i-volya-80-let-alekseyu-xvo...[/embed]

И эти два таких разных человека разглядели друг в друге что-то такое, что буквально не могли жить без совместного творчества. Свои произведения они подписывали АХВ, соединяя инициалы обоих авторов. Сочиняли басни, пьесы, касыды, частушки. Все это, как правило, имело иронический, игровой характер. Самыми известными плодами творчества АХВ стали песни «Завтра потоп», «Орландина», «Прощальная», «Благовещение» и другие. Изначально это было просто развлечение: друзья писали шутливые стихи на уже известные мелодии, на музыку, имевшую хождение в их кругу, а это был и джаз, и фольклор, и французский шансон, Бах и так далее. Со временем эти песни ушли в народ, часть из них популяризовала группа «АукцЫон», так что в итоге Хвостенко стали называть дедушкой русского рока. Анри же, как обычно, оставался в тени.

Со свойственной ему скромностью он говорил, что заводилой в тандеме АХВ всегда был Хвост, но есть немало песен, слова которых Анри сочинил практически единолично. Например, «Страшный суд», «Сучка с сумочкой» и «Чайник вина».

«Город золотой», которая на самом деле называется «Рай», была сочинена Волохонским без малейшего участия Хвостенко. Соавтор в то время (а речь идет о начале 1970-х) переселился в Москву и в Ленинграде бывал нечасто.

Как-то Анри зашел в мастерскую к своему другу художнику Борису Аксельроду, и тот привлек поэта к работе над мозаичным панно, которое делал по заказу городских властей для Таврического сада. Анри было поручено колоть керамическую плитку для будущей мозаики.

Аксельрод, он же Аксель, был человеком, заслуживающим не просто отдельного рассказа, а отдельной книги. Возможно, такая книга однажды появится. В его мансарде на Фонтанке собирались художники, поэты, музыканты и просто люди, привлеченные возвышенной атмосферой, которую умел создавать хозяин.

[caption id="attachment_1835800" align="aligncenter" width="1200"] Анри Волохонский (справа) и художник Борис Аксельрод[/caption]

Бывший скрипач группы «Аквариум», а впоследствии основатель международного фестиваля старинной музыки Early Music Андрей Решетин вспоминал: «Это место было действительно волшебным. Это был немыслимый духовный центр, трудно было поверить, что такое место существует на земле, скорее где-нибудь на небе и не в этой жизни».

Как художник Аксель использовал редчайшую технику энакустики, письма горячими красками на восковой основе, в которой созданы знаменитые фаюмские портреты. При этом, пока в 1982 году власти не вынудили его уехать из страны (уж очень сильно «волшебное место» на Фонтанке мозолило им глаза), Аксель был вполне преуспевающим мастером, членом Союза художников (куда прочей питерской богеме вход был наглухо закрыт), получал заказы от государства.

По авторскому замыслу панно, в создании которого принял участие Волохонский, называлось просто «Небо», а «на Земле» Аксель прибавил для усыпления бдительности чиновников. Под видом монументального советского искусства он решил провести агитацию в пользу Царства Небесного, почерпнув образы из ветхозаветной Книги пророка Иезекииля и новозаветного Откровения Иоанна Богослова («Апокалипсис»). Там был и чудесный Город, и сад, и «огнегривый лев», и «вол, исполненный очей», и «золотой орел небесный». У Иезекииля это тетраморфы, существа с четырьмя лицами – тремя вышеупомянутых животных, и четвертым человеческим, – символизирующие небесные силы. У Иоанна Богослова эти четыре фигуры существуют отдельно друг от друга и сторожат четыре предела рая и четыре угла Трона Господня. Кроме того, в христианстве эти фигуры – символы евангелистов: лев – Марка, телец или вол – Луки, орел – Иоанна, ангел – Матфея.

Панно Акселя в итоге не было принято и не сохранилось. Памятью о нем осталась песня, которую Волохонский, глядя на эскизы, придумал за 15 мин., напевая слова на мотив сюиты с пластинки лютневой музыки. Поэт говорил, что сочинял «под диктовку, как бы свыше». «Нужно, правда, учитывать для правдивого сопоставления, – уточнял он, – что я месяц или вроде того бубнил эту мелодию себе под нос с подаренной пластинки».

[embed]https://profile.ru/culture/tancy-na-grani-zimy-70-let-borisu...[/embed]

На обложке диска «Лютневая музыка XVI–XVII веков» автором сюиты был указан итальянский композитор Франческо Канова да Милано, но со временем выяснилось, что ее, как и большинство других произведений этого сборника, написал сам исполнитель, советский лютнист Владимир Вавилов. Отчасти это была мистификация, отчасти вынужденный шаг: в то время опубликовать собственные сочинения, да еще стилизованные под эпоху Ренессанса, музыканту было непросто.

Волохонский показал новую песню Хвостенко, и тот стал ее первым исполнителем. Порой его записывают и в соавторы. Песня начала путешествие по стране в виде плохого качества записей с квартирных концертов, а также в виде слов и аккордов, которые энтузиасты переписывали друг у друга из тетрадки в тетрадку.

Попалась она и молодому Борису Гребенщикову*, и тот включил ее в свой репертуар. В 1986 году в его исполнении песня Волохонского прозвучала в фильме Сергея Соловьёва «АССА» и после этого стала совсем народной. Кстати, на обложке музыки к фильму слова «Города золотого» и были указаны как народные, хотя к тому времени Гребенщиков* уже не мог не знать автора, так как один из его ближайших друзей и соратников Сергей Курёхин был большим почитателем Хвоста и Анри.

Хвост и Анри высказывали благодарность лидеру «Аквариума» за популяризацию «Рая» и не имели к нему никаких претензий, кроме одной: он исказил слова и суть песни. Вместо мистического «над небом» БГ пел тривиальное «под небом голубым» со всеми вытекающими последствиями.

То ли не желая признавать промах, то ли и в самом деле уверовав в свою правоту, Гребенщиков* до сих пор с умным видом доказывает, что «под небом» петь лучше, поскольку «Царствие Небесное внутри нас». Внутри-то внутри, но изначально задуманная как мистическое созерцание, эта песня в версии Гребенщикова* опростилась до красивой сказки. Слова Волохонского вынуждали слушателя выйти за рамки привычных категорий: что может быть над небом, за его пределами? А «под небом голубым» – не более чем легкоусвояемый сказочный зачин. Само золото Небесного града напоминало об иконографии, в которой золотой цвет обозначает вечность и бесконечность.

«У Гребенщикова* получился городской романс, тогда как у Волохонского и Хвостенко изначально это духовный гимн», – считает лидер группы «АукцЫон» Леонид Фёдоров.

[caption id="attachment_1835804" align="aligncenter" width="1200"] Лидер группы "АукцЫон" Леонид Фёдоров во время выступления на музыкальном фестивале "Крылья-2004"[/caption]

С музыкальной точки зрения версия «Аквариума» ближе к записям Вавилова: музыканты сделали более точное переложение темы, а Хвост пел ее порой небрежно. Не будет преувеличением назвать «Рай» («Город золотой») одной из самых популярных песен на русском языке. Ее поют со сцены, в подземных переходах, в походах, во время застолий. Забавно, что за этим колоссальным успехом стоит тихий эзотерический поэт Волохонский, один из самых мудреных и немассовых стихотворцев на свете.

Репутация эзотерического поэта, пишущего нелегкие для понимания стихи с двойным, а то и тройным дном, закрепилась за Анри еще в 1960-х. Его творчество сочетало в себе два, казалось бы, несовместимых полюса: серьезность, глубину, основательность и легкомысленность, игривость, беспечность. На первый взгляд это что-то неприступное и малопонятное, а при приближении понимаешь, что это напоминает детские шалости.

[embed]https://profile.ru/culture/ocharovannyj-strannik-140-let-so-...[/embed]

Объяснение тому – в поэме «Фома» (имеется в виду не кто иной, как Фома Аквинский), с которой Волохонский, по его словам, начался как зрелый поэт. Писал он ее в середине 1960-х, по долгу службы бороздя северные моря. «Там поднят основной вопрос, который для всех существует... О том, что человеческая речь в принципе непригодна для того, для чего она предназначена», – говорил Анри. Весь пафос литературы и ее служителей, мнящих себя пророками, Волохонскому был глубоко чужд: «У литературы, мне кажется, нет ни смысла, ни цели. Она сама себя оправдывает, сама себя кормит, сама себя поит, одевает, наряжает. Добавить к этому я ничего не могу».

В мемуарных заметках «Воспоминания о давно забытом» Волохонский пишет: «Всех поэтов должно звать одним и тем же именем – Авель. По-древнееврейски оно означает дым, пар, туман, вздор и всяческую чепуху».

Немудрено, что практически все современники Анри – от официальных Евтушенко с Вознесенским до подпольного Бродского, столь убежденные в важности своей творческой миссии, вызывали у Волохонского ироничную улыбку. Его ориентирами были Велимир Хлебников, античные поэты, Данте, русские авторы допушкинской эпохи.

Волохонский казался белой вороной даже в индивидуалистичном мире поэзии, где каждый старается выделиться, выйти «из ряда вон». Вместо свойственных стихотворцам тщеславия и душевного эксгибиционизма Анри руководствовался цитатой Овидия «Хорошо прожил тот, кто хорошо спрятался». Там, где у большинства эмоциональный перехлест, надрыв, у него всегда ироничная отстраненность. Но Волохонский не постмодернист, и его ирония – не холодная насмешка. Он скорее продолжал традиции старых авторов Средневековья, Ренессанса, барокко, для которых игра и смех нисколько не противоречили глубокому знанию и высокому искусству.

[caption id="attachment_1835802" align="alignright" width="417"] Анри Волохонский[/caption]

Волохонский сторонился всяких литературных компаний, течений, коалиций и тем более мафий, и поэтому литературный истеблишмент, что советский, что эмигрантский, что постсоветский, смотрел на Анри с недоумением, просто не зная, что думать по его поводу. Он был для него таким же интеллектуальным хулиганом, как и для учителей в своей школе.

«Волохонский загадочен. Он сам – порождение мистического Петербурга. Он несет в себе определенные черты петербуржской поэтики: рафинированную культуру, язык, аристократический изыск, немыслимый в наше время, иронию, переходящую в мистификацию, пародийные литературные реминисценции и метафизическую глубину», – писал об Анри составитель многотомной антологии русской поэзии «У Голубой лагуны» Константин Кузьминский.

Дополнительной загадочности Волохонскому придавали его внепоэтические занятия. Он трудился над комментариями к Книге Бытия и «Апокалипсису» Иоанна Богослова, кумранским свиткам и «Сефер йецире» (Книге Творения, одного из главных текстов каббалы), писал статьи о семиричной космологии в иудаизме и христианстве, натуральном и темперированном строе в музыке, о симметрии атомных ядер и генетического кода.

Из всех сочиненных им стихов в Советском Союзе Волохонскому удалось опубликовать лишь один-единственный – короткую басню «Кентавр» в журнале «Аврора» в 1971 году. А вот научных публикаций было несколько, причем первая из них, брошюра «Сварка и пайка хромосодержащих сплавов», выпущенная в конце 1950-х, была засекречена после выхода как содержащая стратегически важную информацию. Когда в жизни Анри не хватало тайн и легенд, советская власть подыгрывала ему.

Но в итоге эта власть так допекла Волохонского, что в 1973-м он эмигрировал в Израиль. Допекла прежде всего антисемитизмом, из-за которого он, по собственным словам, не мог защитить диссертацию и рассчитывать на спокойную научную работу. В отличие от Хвоста, который после перестройки с удовольствием ездил на родину, а в конце жизни и вовсе получил российское гражданство, Волохонский возвращаться не желал и признаков ностальгии не проявлял.

Он «заговорил» себя от ностальгии, написав «Роман-покойничек», аллегорическое сочинение в прозе. «Его нужно было написать, потому что иначе я бы забыл. А так я все запомнил. Я уже год жил в Израиле и почувствовал, что у меня исчезает то, что было раньше, – ощущение страха, который сопровождал всю жизнь. Точнее, не страха, а даже ужаса», – говорил Анри.

[embed]https://profile.ru/culture/fokstrot-nad-bezdnoj-140-let-so-d...[/embed]

Но не стал он и израильским патриотом подобно эмигрировавшему в то же время московскому художнику и поэту Михаилу Гробману. Для таких вещей Анри был слишком ироничен, к тому же ассимиляции на исторической родине несколько мешал его все увеличивавшийся интерес к христианству, который в конце концов привел к крещению.

На Земле обетованной Волохонский продолжил работать лимнологом, изучая содержимое Генисаретского озера, по водам которого ходил Христос (оно же – Тивериадское или Галилейское море). Служил в армии («меня поставили сторожить гору чуть восточнее Цфата») и готовил к выпуску первый сборник своих стихов, вышедший в 1983 году.

В покинутом им кругу советских подпольных поэтов не было принято стремиться к официальной публикации, поскольку стихи писались столь странные, что советские редакторы никогда бы их не пропустили. За рубежом же главным препятствием для печати оказалось отсутствие денег и интереса к поэзии у местных жителей. Последнее очень смущало литераторов-эмигрантов, но только не Волохонского: и в Союзе, и за его пределами на массовый успех он не рассчитывал.

Подборка его стихов появилась в нашумевшем альманахе «Аполлон-77», изданном в Париже художником Михаилом Шемякиным. Она сопровождалась примечательной характеристикой: «Анри Волохонский – фигура мистическая и мистифицирующая. Маленький, черненький, похожий на Мефистофеля, с хамелеоном на плече, он изучает на берегу Тивериадского озера свой фитопланктон. Каббалист, мистик, знаток древней Греции и Египта, иудей и христианин, гениальный поэт, автор теософских трактатов и трактатов о музыке, исследований о свойствах драгоценных камней – он возникает тенью за каждой значительной фигурой современного Петербурга. Его имя связано со всеми интереснейшими именами и школами, сам же он остается в тени».

В середине 1980-х Волохонский переместился с семьей в Мюнхен, где получил работу составителя новостей на радио «Свобода»**. Работа кормила, но для рафинированного поэта порой была такой тоскливой, что Анри, боясь деградировать, взялся за сложный труд – переложить на русский язык роман Джеймса Джойса «Поминки по Финнегану».

С радио его уволили после того, как, зачитывая очередную международную новость, казавшуюся Анри, как и все прочие, несусветной глупостью, он не выдержал и начал хохотать. Такой вольности поборники свободы не потерпели.

[embed]https://profile.ru/culture/tomyashhijsya-dux-140-let-sashe-c...[/embed]

Став христианином, Анри со свойственной ему творческой смелостью взялся за перевод православных богослужебных текстов на современный русский язык. Началось все с просьбы приятеля, служащего в Нью-Йорке священника Михаила Меерсона, перевести чин Крещения.

«Анри ответственнейшим образом взялся за задачу и через какое-то время прислал перевод, который я считаю шедевром его поэтического искусства. Но в его переводах привычные, благостно-малопонятные, одетые в золоченую парчу церковной славяни тексты вырвались наружу и "сделались блистающими… как на земле белильщик не может выбелить". Православных от этих текстов начинает так пробирать дрожь понимания и покаяния, что стало страшно, что все вдруг обратятся», – рассказывал отец Михаил.

После Крещения Анри взялся за Венчание, затем за тексты литургий Иоанна Златоуста и Василия Великого. «Вылезшие из покровов славяни смыслы заострились и приступили к горлу мечом обоюдоострым русского языка, специально приспосабливаемого рукою мастера для новой церковной миссии», – свидетельствовал священник, но применять в церкви труды поэта все же не решался. В 2016 году богослужебные тексты, а также псалмы в переводе Волохонского были изданы в России отдельной книгой.

В конце 1980-х, когда весь Союз распевал «Город золотой», Волохонский познакомился с тогда еще совсем молодой группой «АукцЫон». Знакомство произошло через общительного Хвостенко, встретившего питерских рокеров, когда те на волне интереса к советской культуре приехали на гастроли в Париж. У «АукцЫона» и Хвоста началось сотрудничество, в 1990-х вышли два совместных альбома, «Чайник вина» и «Жилец вершин».

[embed]https://profile.ru/culture/rassmejtes-smehachi-kak-russkie-p...[/embed]

«Меня поразило тогда качественное отличие Хвоста от всех, кого я знал: он был совершенно спокоен и свободен. Когда я потом познакомился с Анри Волохонским, я увидел и в нем то же, они оба были такими, – вспоминал Фёдоров. – Анри был несколько другой, чем Хвост: более ироничный, даже желчный, но очень точный и невероятно умный, с огромным интеллектом, при этом совершенно на равных мог общаться с официантками или сантехниками в Тюбингене, где он жил одно время, а какого-нибудь искусствоведа, если тот заносился, – убрать двумя фразами».

Со временем Волохонский тоже стал соавтором Фёдорова. На пластинке «Зимы не будет» (2000) можно услышать песню «Леди Дэй» в исполнении Анри: своим тихим старческим голосом он напел ее черновую версию на магнитофон. Послушав, Фёдоров решил ничего не добавлять и поставил это трогательное демо в финал альбома.

Голос поэта, уже как декламатора, звучит и на двух сольных альбомах Фёдорова 2004 года, «Горы и реки» и «Джойс». Первый представляет собой положенные на музыку тексты Волохонского, а второй – фрагменты его переводов «Поминок по Финнегану». Анри стал для лидера «АукцЫона» кем-то вроде ментора в искусстве. Фёдоров говорил: «Это настоящий великий русский поэт, даже сложно кого-то рядом поставить».

В 2004 году скончался Хвост, и по Сети пошла волна публикаций, рассказывающих об истории создания песни «Рай» и ее авторе. Журналисты начали добиваться аудиенции с Анри и интересовались, не собирается ли он вернуться в Россию. Волохонский вежливо, но не без иронии объяснял, что таких планов нет.

[caption id="attachment_1835803" align="aligncenter" width="1200"] Анри Волохонский[/caption]

Последние годы жизни он провел в городке Хорб-ам-Неккар в юго-западной Германии, где стал кем-то вроде доброго духа для местных жителей: те, зная его привычные маршруты прогулок, выносили ему стульчики, чтобы он мог немного отдохнуть. Анри перенес инсульт, но дожил до публикации в России трехтомника своих сочинений (первое издание вышло в 2012 году, пару лет назад – второе) и покинул этот мир 8 апреля 2017-го. Ему был 81 год.

Уклоняясь от рассуждений о собственном творчестве, на старости лет Анри как-то заметил: «О себе же я вообще не люблю говорить. Но если уж говорить для неких особых читателей, то я склонен вменять себе в некоторую заслугу воскрешение двух поэтов-суфиев. Одного в поэме "Взоры Нежд", в книге "Тивериадские поэмы" и второго – в стихотворении "У Каабы", в книге "Шкура бубна". Там приведены оставшиеся от них слова, по паре строк от каждого. Имена их забыты. Второй из них был замечателен тем, что терял сознание от собственных стихов». В этом высказывании – весь Волохонский: эрудит, шутник и в то же время серьезный мастер.