НОВОСТИ СЕГОДНЯ
В марте только немногие подлинные знатоки и любители творчества самого, наверное, закрытого поэта-интеллектуала нашего времени Олега Чухонцева отметили очередной его день рождения. Он не дает интервью, и за последние пятьдесят лет его не видели на телеэкранах, на публике замечали от силы восемь-девять раз. И это хороший повод поговорить о совести и соблазнах в жизни современных поэтов с известными поэтами Янисом Грантсом и Еленой Володько.
Янис Грантс:
— Про совесть и соблазны очень хорошо сказано у Довлатова (я по памяти): «Есть такой зазор между совестью и подлостью, в него-то и надо проскользнуть». Но если серьезно, то трудно рассуждать о времени, в котором не жил. Я про первую половину ХХ века.
Осип Мандельштам написал «Оду Сталину»: «…Глазами Сталина раздвинута гора / И вдаль прищурилась равнина…» Длинное стихотворение — восхищение и покорность. Но он же, помните, написал и такое: «…Его толстые пальцы, как черви, жирны, / А слова, как пудовые гири, верны, / Тараканьи смеются усища, / И сияют его голенища».
Я вот о чем: большой художник все равно (думает он об этом или не думает) является как бы камертоном времени. Настроения, озабоченности, надежды так или иначе проступают в каждом его тексте — даже про березки и хороводы. Другое дело, что пример с Мандельштамом несколько утрирован: он без всякого эзопова языка выложил то, что думал. Товарищи предупреждали: «Молчи!» Но его всякий раз прорывало: он читал текст про кремлевского горца всем встречным-поперечным.
Ордена — знак заслуг перед теми, кто дает ордена
Владимир Филичкин:
— Но Чухонцев явно не счел нужным для себя «скользить» между совестью и подлостью, Янис. Может быть, поэтому Олега Чухонцева и называют легендой, последним великим поэтом нашего времени. Считается, что он органически не совместим с массовой культурой. Журналисты окрестили это «казусом Чухонцева» и поставили вопрос: почему самый великий шестидесятник остался в тени Вознесенского и Евтушенко?..
Янис Грантс:
— Я полностью разделяю ваше мнение об Олеге Чухонцеве. Разделяю, но вижу это явление все же через свою призму. Вы будто бы недоумеваете: Вознесенского «вознесли», а Чухонцева забыли. Да нет же. Можно вполне предположить, что никто из двоих названных ничего не выбирал, так случилось само собой. То есть один стал трибуном и эстрадником, а второй — затворником по стечению обстоятельств. Но, возможно, это сознательные «маски». Есть такой термин — авторская стратегия.
Дело в другом: сегодня авторитет обоих в мире литературы непререкаем, у каждого есть золотой фонд (произведения на века). Не могу представить, чтобы Андрей Вознесенский, сочиняя свое знаменитое (впоследствии) стихотворение «Гойя», думал о Государственной премии СССР. Не думал он! Просто поверьте на слово. Это так не работает.
Вот вы говорите, мол, Чухонцев стоит в тени Евтушенко и Вознесенского. Не стоит он. Для большинства людей этих троих просто не существует. А для небольшой прослойки существуют все трое — равновеликие и прекрасные. Я вот из всех троих больше люблю Вознесенского. Мудрый Чухонцев замечателен, но Андрей Андреевич все же чаще ступал на «неисследованную территорию». Он первооткрыватель. Он маяк. Ух ты, маяк! Маяковский откуда-то появился. А ведь его Вознесенский и любил больше всех.
Но поскольку вас идея с премиями не отпускает, то напомню: самой престижной премии в области поэзии (она называлась «Поэт» и прожила порядка десяти лет) были удостоены и Чухонцев, и Евтушенко, и Кушнер, и Лиснянская, но не Вознесенский.
Елена Володько:
— Да, действительно, Владимир, восьмого марта 2023 года Олегу Чухонцеву исполнилось 85 лет. В наш информационный век легко определить, что весну патриарха отметили скромно: несколько (на пальцах двух рук пересчитать) кратких поздравительных статей и небольших стихотворных подборок к юбилею в газетах-журналах и на медиаресурсах — вот, пожалуй, и все. Согласитесь, для большого поэта с выдающимися стихотворными текстами, которые бы украсили любую национальную литературу, этого невероятно мало.
В известном смысле сложившееся в нынешней РФ отношение к культуре немало объясняет, при этом ситуативно многое изменилось буквально за прошедший год. Если в 2022 году Чухонцев был награжден указом президента РФ, видимо как представитель литературного истеблишмента, орденом «За заслуги в культуре и искусстве» (наряду с Анатолием Кимом, Станиславом Куняевым, Евгением Рейном), то в 2023-м не много ли чести поздравлять с юбилеем поэта, славившего князя Андрея Курбского, знаменитого диссидента XVI века, бежавшего в Литву от Ивана Грозного, — иноагента и эмигранта?
Елена Володько
Владимир Филичкин:
— Да, произведения Чухонцева не издавали после публикации все того же стихотворения «Повествование о Курбском» в журнале «Юность» в 1968 году. Первый стихотворный сборник Чухонцева с говорящим названием «Из трех тетрадей» цензура пропустила лишь в 1976 году; второй, «Слуховое окно», еще через семь лет. И только в перестроечном 1989-м увидел свет его третий сборник «Ветром и пеплом», считающийся свободным от цензурных правок.
«Служить бы рад, прислуживаться тошно…»
Елена Володько:
— Я благодарна за выбранную тему. Хочется начать нашу беседу поэтической строкой Олега Григорьевича Чухонцева: «То ли сердце стучит, то ли ветер горчит, то ли в воздухе пахнет войной». И начнем с того, что Олег Чухонцев — поэт, переводчик, лауреат престижных литературных премий, в том числе Пушкинской, имени Бориса Пастернака и национальной премии «Поэт». А как все было? После публикации стихотворения «Повествование о Курбском», оппоненте Грозного, он в конце 60-х оказался почти на десятилетие под запретом.
Помимо вошедших в историю русской поэзии оригинальных экзистенциальных стихов, Чухонцев известен переводами Верлена, Китса, Гете, Севака, Кулиева, Гагуа. Его называют сверхрефлексивным семидесятником, который парадоксально оказался в центре внимания во многом благодаря своей почти монашеской сторонней позиции, которая к тому же оказалась творчески весьма плодотворной.
О нашем времени с его резко изменившимся (конечно же, в рамках операции без наркоза под названием СВО) отношением в РФ к культуре и жизни гражданина-поэта, можно говорить как раз на примере творческой паузы-молчания Чухонцева. По его ли воле либо по причине внешних обстоятельств, но в «Журнальном зале» последние публикации — в «Знамени» за январь 2020 года, в «Новом мире» за декабрь 2021-го. «Что-то брезжило — то ли предчувствие зла, / Что-то виделось — то ли предвестье распада: / Видно, время распалось и юность прошла, / Так прошла, что и памяти стало не надо».
В конце концов, попробовать понять, что предполагает услышать поэт в ответ на вопрос: «Какое, милые, тысячелетье на дворе?», — это и о самом поэте, и о его тысячелетии. «А тебе, говорю, потонувшему в сквернах, / Слышишь звон по церквам? Он сильней да сильней, / За невинно замученных и убиенных / Быть позором Руси до скончания дней».
Хочешь не бояться власти, так делай добро;
а если делаешь зло — бойся, ибо царь
не напрасно меч носит…
Владимир Филичкин:
— Это действительно сильные строки из «Повествования о Курбском» Олега Чухонцева. Русский полководец, дворецкий, политик, писатель, переводчик и меценат, приближенный Ивана Грозного, он стал первым из отступников, кто попытался подвести под свой страшный по тем временам поступок идеологическое обоснование. Причем обоснование это князь Курбский представил не кому-нибудь, а монарху, которого же и предал, — Ивану Грозному…
Елена Володько:
— А к 2023 году прочли Чухонцева снова нынешние суровые цензоры, и уже не имеют смысла общепринятые сетования на то, что хотя поэт он высокочтимый, но до сих пор слабо прочитанный.
Объективности ради нельзя не отметить, что Олег Чухонцев — человек не общественный, судя по разбросанным в интернете комментариям современников, — замкнутый и скромный. Он и сам признает, что собственных поэтических вечеров и литературных чтений в его жизни было всего ничего (и это за 65 лет официального поэтического присутствия в российской словесности, если за точку отсчета взять первую публикацию в «Дружбе народов» в 1958 году), а проведенных за десятилетия интервью не наберется и дюжины.
В этом плане его можно сравнить, правда с некоторой натяжкой, с известным своей непубличностью Виктором Пелевиным. А приняв во внимание возраст — и с Джеромом Сэлинджером, который вел затворнический образ жизни, дав последнее интервью в 1980-м — за тридцать лет до своей смерти в 91 год.
Владимир Филичкин:
— Янис, вот смотри: так много поэтов развелось сегодня, но одна беда — ярких, людей-событий, людей-откровений среди них все же очень мало.
Понимаю, конечно, что даже у самых лучших из вашего поэтического цеха на каждое отличное стихотворение, на мой недостаточно просвещенный взгляд, выходит примерно около сотни тех, что похуже. И невозможно, наверное, стихи, как блины, лепить по одному лекалу. Я имею в виду, так, чтобы у всякого гения все творения были ну просто гениальными. Нереально это…
Янис Грантс:
— А если тогда продолжить наш разговор про какого-то обобщенного большого художника, то уверяю вас — о лауреатстве, признании и тиражах он думает в последнюю очередь. Потому что если он будет думать об этом, а не о своей работе (что он там пишет? стихотворение? роман?), то сначала развалится как писатель, а потом и как человек. Откуда знаю? Так я ж и есть большой писатель. Шучу. Или не шучу.
Успешность и востребованность — это термины из шоу-бизнеса, они к литературному процессу отношения не имеют. Девяносто (или больше?) процентов населения вообще не назовут вам ни одного современного поэта-прозаика. А если тебя не знают, то какой же это успех? Стало быть, и востребованности никакой нет. Есть только одно — личная воля сделать мир другим. Ну или хотя бы, как говорил нобелевский лауреат Исаак Башевис-Зингер (я опять по памяти), «у тебя должна быть хотя бы иллюзорная уверенность, что лучше тебя эту историю не напишет никто». То есть пахать надо!
Но если добавить немного серьезности, то критерием для так называемых успешности и востребованности может стать, наверное, признание в профессиональных кругах. Это не количество лайков и просмотров в социальных сетях, а публикация в журнале «Новый мир», например. И не говорите мне, что журналы давно не те, что они не отражают реального положения вещей. Утверждаю: журналы — те! То есть те, которые нам и нужны.
Выживает не самый сильный
и не самый умный, а тот,
кто лучше всех приспосабливается…
Елена Володько:
— Можно немало списать на скромность, непубличность и творческую продуктивность автора, подобного Чухонцеву, в пересчете «строка на календарный месяц», но куда деть фактор исторического времени? Того, что называется эпохой, которая традиционно получает имя собственное: «ленинский террор», «сталинский ГУЛАГ», «хрущевская оттепель», «брежневский застой», «горбачевская перестройка», «научный марксизм-ленинизм», «обыкновенный путинизм».
Достаточно вспомнить слова Мариэтты Чудаковой о Чухонцеве, сказанные 24 мая 2007 года на торжественной церемонии вручения национальной премии «Поэт»: «Олега Чухонцева всегда отличало чувство порядочности и экзистенциальной свободы».
Литературовед и критик Владимир Козлов отметил: «…я встречал людей своего поколения, которые Чухонцева искренне не понимают. Это вообще легко — любить на расстоянии, а вы загляните в тексты. А в них никакого прямого высказывания, там вязь и петли, сплетенные из одной-единственной да еще и непонятно чьей мысли, или даже не мысли, а наблюдения, мыслечувства».
Такие, как Чухонцев, не в толпе. Современные поэты зачастую от невозможности осмыслить звук произносят невнятицу. А Чухонцев говорит внятно. Его стихотворение запечатлевает момент рождения речи, причем такой, которая становится высокой поэзией. А в звуке — жизненный эпизод, судьба: «Зачем человек явился? / Зачем как судьбу толкает два колеса, / и в праздники плачет, и лихо с улыбкой терпит…» Он шестидесятник по хронологии, но не по темпераменту. Дело в том, что Чухонцев и в прямом и в переносном смысле человек тихого голоса. Он не станет кричать и перекрикивать, как это требовалось все последнее время, вплоть до недавних дней. И именно по причине тихого и проникновенного голоса он не прозвучал в юности. Но, возможно, поэтому, в отличие от эстрадников, ему удалось сохранить себя настоящего. Чухонцев, всю жизнь прислушиваясь к своему настоящему, остался собой.
Владимир Филичкин:
— Перебирая толстые сборники нашей местной поэзии, я, увы, не нахожу ничего похожего. Такого же простого по изложению и, на мой взгляд, глубокого по содержанию… Все-таки глубина пишущего для меня первична. За что я и люблю творчество Яниса Грантса. Кстати, Лена, меня поразило, когда я узнал, что Марина Волкова, Янис Грантс со товарищи уже несколько лет абсолютно добровольно и бескорыстно колесят по городам и весям, опекают районные библиотеки. И везде — выступают, знакомят людей с живой поэзией, с живым словом…
Елена Володько:
— Тогда я бы еще два слова сказала о подвижничестве. Это к вопросу об узнавании, которое вы прозвали успешностью, Владимир. Есть люди, которые живут литературой в каком-то настоящем, незамутненном смысле слова. Вот Илья Васильев из Ярославля. Он уже тысячу лет проводит поэтический конкурс «Чем жива душа» памяти его двоюродного брата, поэта Константина Васильева. Конкурс замечательный, всё делается на энтузиазме и воле. Или — Анна Харланова из Липецка: с нуля подняла премию имени Александра Левитова. Или — Марина Клепалова из Кыштыма: из года в год проводит конкурс одного стихотворения памяти Александра Петрушкина. Таких — много! Литературный процесс просто невозможен без этих и других подвижников!
Тема совести и соблазнов в жизни современных поэтов поистине бесконечна. И мы, конечно же, на этом не остановимся…
Похожие новости: